– Уверена, она придет, отец, раз уж так сказала, – постаралась успокоить его Мария, хотя ее слова и прозвучали для них обоих как нечто пустое. – Почему бы нам не потанцевать еще? – предложила она. – Ты, похоже, полон сил.

Мария повела отца в центр, и они присоединились к следующему танцу.

Фотини хлопотала, расставляя на столах тарелки с едой. Она заметила, что доктор наблюдает за танцующей Марией, и почувствовала себя счастливой, как никогда, ведь ее милая подруга нашла себе такого замечательного мужчину. К этому времени уже стемнело, ветер затих, море было совершенно спокойным. Жара, казалось, не стала меньше ни на градус по сравнению с душным полуднем, и когда люди садились передохнуть между танцами, они жадно пили вино, роняя капли в пыль. После танца Мария вернулась к Киритсису, и они одновременно подняли свои стаканы. Это был безмолвный тост.

Анна и Андреас уже почти добрались до Плаки. Ни один из них за всю дорогу не проронил ни слова. Каждый погрузился в собственные мысли. Андреасу пришло в голову, что Маноли может снова обручиться с Марией, раз уж та стала здоровой и вернулась. Когда они подъехали к деревне и Андреас увидел впереди толпу, он наконец нарушил молчание, с удовольствием провоцируя жену своим предположением.

– Маноли? Женится на Марии? Только через мой труп! – вскрикнула Анна со страстью, какой никогда не видел в ней Андреас. Она перешла все границы. – С чего ты вдруг такое решил? – Анна не желала оставлять эту тему.

– А почему бы ему и не жениться? Они ведь обручены, то есть почти поженились, – снова поддразнил ее Андреас.

– Замолчи. Замолчи! – закричала Анна, когда Андреас остановил машину, и ударила мужа.

Ярость ее реакции потрясла Андреаса.

– Бог мой! – проревел он, отбиваясь от Анны, осыпавшей его градом ударов. – Ты его любишь, так ведь?

– Да как ты смеешь такое говорить! – завизжала она.

– Почему бы тебе не признаться в этом, Анна? Я ведь не полный дурак, сама знаешь, – произнес Андреас, пытаясь совладать с собственным голосом. Анна замолчала, как будто весь ее гнев мигом испарился. – Я знаю, что это так, – сказал Андреас, теперь уже почти спокойно. – На прошлой неделе я как-то пораньше вернулся домой, и Маноли был там, с тобой. И как давно это у вас?

Анна уже истерически смеялась и плакала одновременно.

– Годы! – выпалила она. – Годы и годы!

Андреасу показалось, что алые губы Анны улыбаются так, словно она прямо в этот момент испытывает экстаз. Если бы она стала все отрицать, Андреас имел бы возможность отступить, предположив, что, в конце концов, он все-таки ошибся, но признание жены стало величайшей насмешкой над ним. Он должен был стереть с ее лица эту глумливую усмешку.

Одним стремительным движением Андреас сунул руку в карман куртки и достал пистолет. Анна даже не посмотрела на него. Она откинула голову назад, круглые бусины подпрыгивали на ее шее от смеха. Анна словно обезумела.

– Никогда… – Она задыхалась, окончательно свихнувшись от возбуждения, потому что наконец-то говорила мужу правду. – Никогда я не любила никого, кроме Маноли!

Ее слова щелкнули, как хлыст, прорезав воздух вокруг Андреаса.

На центральной площади деревни Киритсис наблюдал за тем, как первые брызги фейерверка взлетели в ясное небо. Ракеты должны были запускать каждый час до самой полуночи, каждая из них взрывалась с яростным шумом, разбрасывая фонтаны искр, которые отражались в спокойном море, как некие драгоценности. Когда первый залп фейерверка закончился и его свет погас, настала минута тишины, и теперь должен был вновь заиграть оркестр. Но прежде чем музыканты успели приняться за дело, послышались еще два громких и неожиданных хлопка. Киритсис посмотрел вверх, ожидая увидеть очередной взрыв сверкающих искр, падающих с неба, – но тут же стало ясно, что дело в чем-то другом.

Послышался шум со стороны парковки рядом с площадью. Там всего несколько минут назад остановилась чья-то машина, и теперь стало видно, что на переднем пассажирском сиденье неподвижно лежит какая-то женщина.

Киритсис побежал к машине. На мгновение ему показалось, что вся толпа просто окаменела. Люди пришли в ужас оттого, что подобное могло произойти прямо в разгар веселья, и их это парализовало, но все расступались, пропуская врача.

Киритсис пощупал пульс женщины. Он был слабым, но признаки жизни еще присутствовали.

– Нужно ее переместить, – сказал он доктору Лапакису, уже догнавшему его.

Как по волшебству, появились одеяла и подушки, принесенные из ближайшего дома, и мужчины, осторожно достав женщину из машины, уложили ее на землю. Толпа по их просьбе отошла на уважительное расстояние, чтобы не мешать врачам делать свое дело.

Мария пробилась вперед, чтобы посмотреть, не может ли и она чем-то помочь. Но когда женщину уложили на одеяло, она вдруг поняла, кого именно держат в перепачканных кровью руках доктора. И в толпе тоже многие узнали ее, и послышался общий вздох ужаса.

Ошибки быть не могло. Черные волосы, пышная грудь, нарядное платье, теперь пропитавшееся кровью, дорогое платье, какого даже в праздники не могли надеть деревенские. Да, никто не усомнился в том, что это Анна Вандулакис. Мария упала рядом с ней на колени.

– Это моя сестра, – сквозь рыдания шепнула она Киритсису. – Моя сестра…

Кто-то в толпе громко закричал:

– Найдите Гиоргиса!

Через несколько секунд Гиоргис уже стоял на коленях рядом с Марией, безмолвно рыдая при виде старшей дочери, чья жизнь угасала раньше срока.