Это был ответ не совсем на тот вопрос, который я задавал, и я едва не крякнул от удовольствия, когда он произнес:

— Но я прошу вас не объяснять мой приезд исключительно тактическими соображениями. Я действительно желал уехать, однако передо мной стояло препятствие, которое следовало убрать. И я убрал его. И теперь наслаждаюсь жизнью, каковой вы ее еще, уверен, не видели. И которую вряд ли поймете… Но меня устраивает тот факт, что вы сочли роман недописанным. Значит, вы поняли, что ведет таких людей, как я.

Я покачал головой, словно мой собеседник мог это видеть.

— Вы не указали в романе, откуда отец Александр узнал о точном количестве оставшихся в схроне денег.

Он замолчал, и чувствовалось, что на этот раз ответа не будет. Так и вышло.

— У меня нет ответа на этот вопрос, и я не хочу искать его, — сухо ответил Бережной. — Мне кажется, что я сумею найти его, и тогда вам придется дописывать к роману еще одну главу, и делать это будете именно вы, потому что писать против своей воли я не смогу.

Щеки мои горели — я понял, о чем он говорит, и, чтобы отойти от этой темы, я перешел на другую.

— Я не понимаю таких людей, как вы. Если мыслить творчески, то можно предположить, что вы уехали на край света, где вода цвета бирюзы, где люди общаются друг с другом посредством чувств, а не долларов и понимают язык деревьев. В таком случае непонятно, зачем вам там отвоеванная в кровавой схватке квартира, дом и деньги со счета. Зачем миллионы тому, кто не боится ступать по траве босиком?

— У меня нет миллионов. У меня нет ни цента. Я преподаю историю, а Лида в той же школе учит детей английскому.

Я почувствовал неладное. Этот неприятный холодок по спине я ощущаю всякий раз, когда меня хотят обвести вокруг пальца.

— А где же тогда квартира и все остальное?

— В квартире сейчас живет не тронутая системой двенадцатилетняя девочка, отца которой считают сумасшедшим. Но дай-то бог всем нам быть такими сумасшедшими, как он…

— Девочка… — прошептал я. — И сколько же она там будет… жить?..

— Сколько ей захочется. Уезжая, я оформил на нее завещание и вселил в квартиру. Через пять лет Артура Бережного, точнее, человека с именем, под которым он известен в Москве, в суде признают умершим, и тогда откроется завещание, на которое претендовать будет только она…

— Дом, — пробормотал я, — счет в банке?..

И вдруг ко мне пришла догадка, которая затеплилась, как лампада, к концу романа и которая сейчас вдруг засияла пасхальной свечой.

— Бережной… Я давно хотел вас спросить… Точнее, недавно… В общем, и не хотел вовсе. Сейчас вдруг подумалось… Вы… взяли те деньги?

— Четыре с половиной миллиона предоплаты питерской компании?

Я кивнул в трубку.

— А на какие средства, если не на эти, строится церковь в городке, где убили отца Александра? И на эти, и за дом…

Я задохнулся.

— Прав я или нет, я узнаю, когда для меня наступит момент истины. А сейчас она только начинает передо мной открываться. Хотите поговорить с Лидой?

Я задрожал от волнения. Кто она, девочка, из-за которой можно сойти с ума? Кто она, с радостью поменявшая миллионы Бережного на любовь с ним без привилегий?

— Здравствуйте, это Лида…

— Сегодня вы хороши, как никогда, Лида. — Я улыбнулся и закрыл глаза…

Мне никогда не увидеть этих людей, но я стал частью их жизни, хотят они этого или нет. Думаю, особых неудобств они от этого не испытывают. Если же мысли на расстоянии все-таки имеют право на жизнь, то ничего, кроме тепла, эти двое не почувствуют.

И вдруг мне захотелось поступить так, как поступил бы, наверное, опытный редактор, ведущий криминальную рубрику.

— Лида, — прошептал я, — пока нас никто не слышит… Откуда ваш отец узнал, что тысяч было восемьсот? После аварии вы хотели что-то сказать Артуру — что именно?

— Видели бы вы, какие здесь пальмы, — в восторге вздохнула она, и мне почему-то показалось, что где-то там, среди пальм, в ее зрачках вспыхнул и сразу погас огонек желания поскорее забыть что-то, что знает она одна. — Ветер перебирает их листья, словно гадает… Приехали бы посмотреть, а, Виктор Тихонович?

И мир перевернулся во мне, и снова засентябрило.

Что же касается романа, то я подчищу его, не изменив в нем ни слова. Оставлю и пометки свои, как оправдание собственной невнимательности. Не мое это дело — править чужие судьбы, и автор невиновен в том, что рассказывал так, а не иначе, поскольку он вовсе не обязан был проявлять хороший вкус к правдоподобию, не описывая события так ярко и подробно.