— Подлинные документы-то! — он радостно потряс ими в воздухе. — Подлинькие, документы-то, говорю!

Смотреть на него без отвращения было нельзя. Самое ужасное заключалось в том, что я шесть лет работал с этим человеком, слушая враки про дом в Серебряном, про Ханыгу с Лютиком, про скотство президента, и воспринимал это именно так, как оценивал, — как враки. Видимо, последние два года я был чересчур погружен в себя и в неприязнь к окружающему меня миру, если, даже выбравшись из круга доверия, продолжал уважать эту мразь и почитать за равного. Не сомневаюсь, в Москве у него есть люди, способные по паспорту и с принесшим его человеком осуществить любые сделки с недвижимостью. Особенно если Бронислав представит убедительные доказательства того, что настоящий хозяин качать права никогда не явится.

— Паспорт, Артур.

— Конечно, сукин сын. — И я швырнул на пол основной документ гражданина РФ.

Я хотел, чтобы он сам его поднял, но Витя оказался на высоте. Метнувшись хорьком, он схватил паспорт с пола и протянул хозяину. Наблюдать за этим было неприятно, а на душе пировала погань.

— Что ж, Артур, мое слово — закон. Я не стану тебя убивать. Не будет этого делать и Виктор. Но вот доктор имеет к тебе какие-то претензии, и я к этому не имею никакого отношения. Согласись, что общего у меня может быть с деревенским лепилой? Ваши дела — это ваши дела, а я свое слово сдержал. Живи. — И, соскочив со стола, он направился к выходу.

— Ты обещал, — напомнил я.

— И я сдержал обещание. — Он повернул ко мне лицо — по нему ходили пятна. Мерзавец уже сейчас понимал, что разговаривает с трупом.

Я посмотрел на Костомарова. Взгляд его был холоден, а руки уже не дрожали. Привычно удерживая ружье, он поднял его сразу, едва Броня направился к выходу.

— Бронислав! — окликнул я его.

— Ну?

— Пожалеешь…

Он махнул рукой и продолжил путь. Операция окончена. Он меня уже не слышал. В хибаре остались я, Лида и Костомаров.

— Ничего личного, Артур.

— Да, конечно, — пытаясь увести девушку от приближающейся истерики, согласился я. — Но ответь мне напоследок на один вопрос. Чем ты думаешь заняться в Питере? Кстати, сколько тебе пообещал за работу Бронислав?

— У меня твои восемьсот тысяч. Он даст еще два миллиона. Что касается Питера, то не твое это дело. — И я увидел, как два ствола поднялись до уровня моих бровей.

— Два восемьсот… Что-то около ста десяти тысяч долларов… — я покусал губу. — И за эти деньги ты, уже убив троих, собираешься лишить жизни еще двоих людей? Это по сколько же выходит… По двадцать две тысячи на душу?

— Я начну, пожалуй, с нее, — остервенело посмотрев на меня, он переместил ружье в сторону Лиды, — потому что ты завел меня, парень… Нам будет о чем сейчас поболтать! И не говори мне, гад, какое я ничтожество, я и без тебя это знаю!..

И Костомаров, направив стволы в голову девушки, нажал на спусковой крючок…

Я слышал, как ударил боек по капсюлю. И слышал, как он треснул, предвещая грохот.

Но грохота не последовало… С исказившимся лицом Костомаров принял единственно верное в тот момент решение. Он перевел ружье на меня и, уже целясь не в голову, а куда-то в грудь, попробовал разрядить второй патрон.

Тот же треск, и никакого результата.

— А ты думал, что я заряжу ружье, которое собираюсь отдать тебе, правильными патронами?

Этот вопрос прозвучал для врача как объяснение тому, что происходит.

— Я тот, кто знал, что ты убийца, зарядил бы твое ружье, не вскрыв патроны и не вынув оттуда заряд? — срывающимся голосом повторил я свой вопрос.

По спине моей бежали ручьи пота, голос дрожал — не лучше бы чувствовал себя на моем месте любой другой человек. Почем мне знать, не проверил ли Костомаров свое оружие и не поменял ли патроны, заметив подлог? Но риск был частью моего плана, и поэтому жаловаться на плохое самочувствие после щелчков мне не стоило. Гораздо хуже обстояло дело с Лидой — кажется, она собиралась упасть в обморок, и упала бы, конечно, если бы ей было не восемнадцать, а больше. В восемнадцать лет женщины еще не верят в возможность смерти, в их головы только-только начинает закрадываться мысль о том, что жизнь проходит, а о свадьбе еще не шло речи, этот возраст — самый удобный для отравления дихлофосом и написания стихов, и потому, когда мужик в тебя целит ружьем, верится не в смерть, а в инвалидность.

Шагнув к остолбеневшему доктору, я выдернул из его рук ружье и, перехватив, врезал по голове прикладом. Сукин сын!.. Я чуть не сдох от страха!..

Патроны вылетели из стволов и глухо простучали пустыми картонными цилиндрами по полу.

На какое-то время я упустил из виду девушку, которая показалась мне беззащитной, и благодаря этой промашке спустя секунду после того, как перестук на полу затих, вынужден был отрывать ее от Костомарова, который в силу своего беспомощно-потрясенного состояния даже не пытался убрать со своего лица впившихся в него рук.

— Лида, с ним покончено, — прокряхтел я и отвел девушку в сторону. — Не пугай меня, Лида… Этот человек теперь совершенно не опасен. Костомаров! — прикрикнул я, разделяя ружье пополам и бросая приклад на пол. — Ты можешь слушать?

Он посмотрел на меня снизу красными от потрясения глазами и открыл рот. Он был жалок.

— Такие дела, доктор, — проскрипел я. — Есть два варианта развития событий. Первый: ты находишь веревку, дерево в лесу потолще и суешь голову в петлю. Второй: ты этого не делаешь. На твоем месте я оставил бы в покое мечту приехать в Москву королем и… И уехал бы из этого городка в еще более глухое поселение. Но запомни, мой друг… Если ты выберешь второй вариант, я тебя в покое не оставлю [3] … Где мое бабло, урод?