Черная жидкость, вырываясь фонтаном из горла бывшего санитара морга, густой струей заливала все стены ванной. Неестественный цвет кафеля, который из голубого превращался в автомобильный «вишневый металлик», заставил Лютика окаменеть.

Запах крови мгновенно перемешался с запахом водки и заполнил всю ванную. Ханыга, не в силах вымолвить ни слова, дергался в углу, обводил потолок взглядом, и взгляд его имел столько же смысла, сколько имеют донышки пустых пивных бутылок. Он сжимал шею так, словно только что намазал ее клеем и с надеждой ждал момента, когда свершится чудо — она склеится. Но чуда не свершалось. Жизнь выбрасывалась из него мощными струями, заливая лица и его и Лютика бордовыми волнами. Прошло всего три секунды, а одежду всех троих участников этого страшного представления уже невозможно было различить ни по цвету, ни по фасону. С головы до ног все были залиты горячей, но холодеющей с каждым мгновением кровью Ханыги. Кровь — она, как и прочая жидкость, имеет свойство высокой теплопроводности…

Первым пришел в себя я. Моргая потяжелевшими веками и стараясь смотреть так, чтобы пахнущая железом кровь не заливалась в глаза, я вскочил на ноги… И в тот момент, когда моя рука уже пошла на замах, наконец пришел в себя и Лютик. Очнулся он за несколько мгновений до того, когда это уже перестало иметь смысл.

Его крик за секунду до того, как скальпель почти на полтора десятка сантиметров вонзился в его сердце, до сих пор стоял в моих ушах…

…Очень хочется верить, что все соседи на работе.

Оставив еще агонизирующие тела в ванной, я направился к комоду и сейчас перебирал в нем ненужные чужие вещи в поисках нужного мне предмета.

Казнь произошла с точностью до наоборот. Жертва убила своих палачей. Выбрасывая из ящиков комода постельное белье и вещи, я оставлял на них пятна крови. Каждое прикосновение к накрахмаленным вещам переносило на их белоснежную свежесть грязные воспоминания о недавнем убийстве. Чувствуя, что теряю сознание от потери крови, я с упорством маньяка искал шелковые нитки и иголку. И, когда под моими ногами образовалась уже довольно внушительная лужа крови, я их нашел. Маленькая шкатулка со швейными принадлежностями покоилась на самом дне самого последнего ящика.

Оценить характер ранения я мог только сейчас, когда стирал с руки безостановочно сочащуюся кровь.

— Только бы не артерия… — шептал я. — Господи, только бы не артерия…

Подгоняемый в ванной адреналином, я вспорол держащую меня ленту вместе с рукой. И теперь, пытаясь промокнуть ее хрустящей наволочкой, молил лишь о том, чтобы не была вскрыта артерия. И моя мольба была услышана. Глубокий продольный порез, что предстал моему взору, был рассечением мышцы предплечья и не более.

Дотянувшись до непочатой бутылки водки, стоящей на столе, я зубами сгрыз с нее крышку и направил горлышко в рот. Потом, сжав зубами край наволочки, обработал сорокаградусным спиртным глубокую рану. Затем туго перетянул ее куском простыни.

Я осмотрел себя с ног до головы. Нужно было привести себя в порядок, разыскать одежду и исчезнуть из этой, насквозь пропахшей смертью квартиры…

Пьяный, в крови, с разодранной губой и улыбкой имбецила я вышел из подъезда и направился переулками в больницу Костомарова.

Если кто из увидевших меня в этот момент и знающих толк в психологии найдет это описание неполным, тот пусть отнесет это на счет моей невменяемости.

Я упрямо двигался, делая крюк сразу, едва в конце улицы показывался идущий навстречу человек. Это удлиняло мой путь, но показаться людям в виде, в котором предстал избитый братьями герой Матвеева в фильме «Судьба», не считал возможным. В голове моей гудел мой последний вопрос Лютику: «Бабку-то за что?..» — и его ответ: «Какую бабку?..» Как в сонном бреду, вопрос и ответ раз за разом проворачивались в моем сознании, словно нон-стоп, и это усугубляло мое и без того беспомощное состояние. У меня и мысли не было, чтобы сразу после больницы, где мне окажут помощь, уйти в лес, выкопать деньги и уехать куда глаза глядят. Любой здравомыслящий человек так бы и сделал. Пока в городке есть Гома, покоя мне не видать. Я знал этого парня, и он скорее удавился бы на дереве, чем вернулся сейчас к Брониславу с пустыми руками. Но мысли о Лиде отворачивали меня от здравой мысли бегства, и даже страх за жизнь не изменил моего решения.

Упоминая ранее о Брониславе и наших общих делах, заставивших меня круто изменить свою жизнь, я был не до конца честен и открыт. Я скрыл одну из причин, потому что не думал, что она может играть хоть какую-то роль в моем будущем. Сейчас же, когда я едва ушел живым от его присных, упомянуть о ней придется. Тема уже прозвучала, и мое дальнейшее молчание о ней может породить кривотолки и недоверие ко мне. Причина такова. За неделю до того, как распрощаться с компанией, по просьбе Бронислава я заключил договор с питерской корпорацией, согласившейся принять на консигнацию огромную партию наших каш. Партия была столь велика, что отгрузка мгновенно очистила наши склады, а предоплата составила четыре с половиной миллиона долларов. Эту сумму питерские перечислили на счет нашей компании, но не следует верить Гоме, который устами Бронислава утверждал, что я прибыл в банк, получил все до последнего цента и после этого выступил в роли отступника или, как говорит отец Александр, дауншифтера.

Я понимаю Бронислава. Второго такого зама ему вряд ли найти. Вся политика одурачивания клиентов зависела напрямую от меня, в деле этом я преуспел, и теперь не сомневаюсь в том, что у Бронислава возникли проблемы. Уговорить меня вернуться у него не получится, а потому он сейчас руководствуется злобой и местью. Ему нужно опустить меня, чтобы этот уход от дел я запомнил на всю жизнь. Квартира, счет — это то, что нужно. А подарок мне моего же «Кайена» — просто издевка, потому что Броня не может не знать, что я его продал.

Я пытался понять, как он узнал, где я остановился, но в голову не приходило ничего путного. Были мысли, которые тревожили меня гораздо больше. Например, как объяснять сейчас Костомарову причину своих телесных повреждений. Прикинув, что врать не получится — я слишком слаб для этого, я стоически перенес все зондирования, перевязки, зашивания и уколы, и только когда замер на кровати, уже обдумывая побег, решил говорить правду.

Костомаров качал головой, пытливо рассматривал мои глаза, и только когда убедился в том, что мне действительно невозможно находиться в больнице, проводил через запасный ход на улицу.