Понятно было бы это и правильно, иди тут речь об инструментах обычных, неживых. Но Тиррей, с ногами, с родинкой, с карандашом для глаз, Тиррей, которая лакает из чашки и ночует на вокзалах – кто мог знать ее лучше Каши?!

«Она пыталась вам сказать». Будто бы он слышал...

А ведь она правда пыталась.

Все ее капризы, загулы, истерики – что это было? Только ли дикий нрав? И с чего это вдруг оказался дикий нрав у живой гитары? Она ведь не зверь, не кошка-собака – музыкальный инструмент. Она смысл знает.

«Ты ничего, я это».

«Я пела, играла, а ты – ничего».

Глупая, косноязычная Тиррей...

На этаже перегорела лампочка, было темно. Аркаша промахнулся ключом мимо скважины, и ему вдруг стало так тоскливо, что он привалился лбом к двери и неподвижно простоял минут пять. На нижних этажах в тишине рождалось и гасло эхо. Самое обычное, маленькое эхо голосов и шагов. В океане Альты Маргариты оно бы стало частью огромной музыки, едва уловимым остинато в полифонической ткани... «Тирь теперь спит, – подумал Киляев. – Еще дня три будет спать. Поговорить бы с ней»

О чем? Что ты ей скажешь, если она дура и родом из гармонии мира, а ты умный и ничего?

Нельзя продать любимую девушку. И обменять нельзя. Но если с другим ей лучше... если ты любишь, а она не любит – нужно отпустить...

Слезы навернулись на глаза. Аркаша шмыгнул носом. «Она же не человек, - сказал он себе с горечью, - она не может сама меня бросить». Пальцы поджались от отчаяния. Ни разу не получилось у Каши с живой девушкой, и вот – даже с деревянной не вышло...

Почему-то про любовь Аркаша подумал, только когда решил, что его бросают.

В квартире было гулко и пусто. Киляев нашел гитару там, где оставил – на полу, устыдился и положил в кофр. Прикасаться к Тиррей было неловко.

Он попрощался с ней в середине декабря, когда город уже лихорадило будущим праздником. Позже было никак нельзя – с Альтой Маргаритой еще предстояло сыгрываться. На новогодние вечеринки «Белосинь» заказали в трех местах.

Раньше было – совсем невозможно. Как от себя оторвать...

Он ничего ей не говорил, но гитара чувствовала перемену. Аркаша ждал, что после вспышки своего несуразного гнева она опять убежит гулять – дикая, загорелая, сумасшедшая. Зимой Чирей было легче найти – как полуголую девушку в сугробах не заметить? Погибнуть от холода она не могла, но вот простывать дерево умело...

В глубине души Киляев хотел, чтобы она убежала. Так ему было бы легче.

Но Тиррей сидела тихо. То есть совсем тихо – она даже в человека превращалась все реже. Спала себе в кофре, точно совсем потеряла интерес к Каше и его жизни. Было от этого грустно, но если честно – гораздо удобней работать. Пальцы Аркаши становились все проворней, звук – все богаче, и все чаще, занимаясь с Тиррей, он думал, какова будет Альта.

Тирь, конечно, не поднимала его больше в небо на крыльях. Разве что редко-редко слышал Аркаша, как шелестят ее перья. Стоял он на скале индейцем, в уборе из золотых этих перьев, глядел, как садится солнце.

Раньше, когда все было хорошо, Тиррей иногда из вредности превращалась в укулеле. Или в басуху вместо акустики. Или вообще во что-то такое, чему Каша и имени не знал. Лютня, виуэла, колесная лира... Она заводная была.

Была.

Вот она, спит, золотисто-лаковая, с глупыми своими наклейками на верхней деке – а в мыслях уже проходит, как скорбная процессия, серое словечко «была».

Да и правда ли они, выцветшие эти словечки «хорошо-раньше»? Одно воображение, ностальгия.

Бывает, что вещи уходят.

Ты ли в этом повинен или сами они так решили... утекают, как песок сквозь пальцы, как песок в песочных часах – вышел срок и все. Что тут сделаешь? И надо ли что-то делать?

Иной раз под вечер в пустой квартире пусто становилось на душе у Аркаши и страшновато. Пальцы машинально бродили по клавишам бабкиного фортепьяно – уныло звучал до-мажор. Серыми пятнами смотрели постеры со стены. Тогда Аркаша принимался думать об Альте и о том, что будет. Прежде, с Тиррей, он чаще думал о том, что было до нее. Иной раз в ту пору он чуть не злился, мечтая, чтобы жизнь его вернулась в спокойное русло, а еще лучше – никогда этого русла не покидала. «Подарок с неба» раздражал и казался ненужным. Теперь же Киляев ловил себя на мысли, что ни за что, ни за какую цену не отказался бы от этого куска жизни, что и жизни-то настоящей был – один этот кусок. Что-то произошло с ним.

Порой он ловил на себе взгляды Эрвейле и Сереги – странноватые взгляды. То ли печаль сквозила в них, то ли вовсе не печаль, а ожидание – тихое, сторожкое, «не спугнуть бы»... Но викинг-рояль и его сирена ни о чем не спрашивали, а остальные ничего не замечали.

Киляев молчал. Он думал.

В первый понедельник декабря, морозным утром, он позвонил дилеру.

Меньше всего он хотел еще раз посмотреть Тиррей в глаза после того, как все же решился. Но – пришлось.