Как странно услышать от бродячего монаха такой совет! Я ждала скорее обратного - предложения об аскетическом образе жизни. Он словно прочитал мои мысли:

– Да, я садху, но не потому, что запрещаю себе быть обычным человеком, не потому, что препятствую своим желаниям, а как раз именно потому, что позволяю им проявляться, и они привели меня туда, где я сейчас, и поведут дальше. Нет вообще ничего, кроме желаний, что могло бы куда-то вести.

– Но если следовать ВСЕМ желаниям, разве ты не превратишься просто в придаток своих капризов?

– А что ты называешь капризом? Желание, которое тебя приучили видеть ничего не значащим? Желания - как живые существа. Если их долго и планомерно подавлять, то они умирают, и вместе с ними умирает все остальное в человеке, и остается лишь больное тело, больные эмоции, больной ум. Люди себе всё запрещают, запрещают, запрещают... направляют и заставляют других, что-то хотят от своих детей, желают им и себе конечно счастья, но кто из них получил это счастье? К счастью человека могут привести только его свободные желания. А когда они свободные, тогда они и радостные, тогда в них появляется особая свежесть, особая сила, желания из несбыточных фантазий превращаются в реальную силу, а человек становится истинным творцом, и он творит мир и внутри себя, и снаружи - опять таки в соответствии с тем, что он захочет делать.

Вот уж не ожидала услышать подобное от монаха! Меня поразил и смысл сказанного им, и экспрессия. В этом не было театральности, это была очищенная, ясная воля. Пока он говорил, я даже перестала держаться за ушибленное бедро. Если бы я увидела говорящего слона, то удивилась бы меньше. Разговор меня захватил.

– Но как же быть с тем, что многие люди испытывают желания, направленные на разрушение, на причинение боли, на удовлетворение алчности, как быть с ними, тоже позволять им проявляться?

– Разве у тебя есть желание причинять боль и разрушать?

– У меня-то нет...

– Так зачем ты спрашиваешь?

– Я спрашиваю о других...

– Я сейчас не разговариваю с другими - я сейчас разговариваю с тобой и следую своим желаниям именно сейчас, а если бы передо мной был кто-то другой, во мне бы возникло какое-то другое желание.

Возразить на это было нечего.

– Кроме того, если человек настолько болен, что испытывает желание убить, ограбить, причинить вред, - продолжил садху, - то это и означает, что в нем живет огромное количество других омрачений, которые все вместе и являются его естественными ограничителями. А мне... и, насколько я вижу, тебе тоже, - мне приятнее, когда вокруг меня радостные, ищущие и находящие свой путь люди, мне нравится им помогать, но лишь в том, что, на мой взгляд, может привести к подлинному освобождению.

– Я как раз так и хочу жить.

– Ты так думаешь, что хочешь, но я уверен, что это не так, иначе бы ты даже выглядела иначе, был бы другим твой взгляд, твои движения, твои слова - да всё. Ты хочешь свободы и просветления лишь "в принципе", но как ты проживаешь каждый свой миг? Я наверное не ошибусь, если скажу, что в лучшем случае лишь сотую долю своей жизни ты тратишь на поиск свободы, а все остальное время проходит в мелкой, но убийственной суете ничего не значащих мыслей, ничего не значащих действий - привычное заполнение времени впечатлениями, не приносящими ни радости, ни полноты, а лишь крепче и крепче привязывающими тебя к непрерывному круговороту внутренней серости и спазматических усилий по убеганию от нее. Глупо расстраиваться, что тебе не открывается истина, ведь большую часть своей жизни ты не ищешь ее. Здесь нет компромисса. Либо прямо сейчас, - он ткнул пальцем в землю перед собой, - ты делаешь то, что хочешь, либо прямо сейчас ты живешь механически, и этот миг ложится либо на одну чашу весов, либо на другую. Если ты это поймешь - не на словах, а практически, на деле начав бороться за каждый миг своей жизни...

Садху чуть отстранил меня и собрался было уже уходить, как вдруг замер на миг и обернулся.

– Есть одна притча, я расскажу тебе ее. В одной горной деревне жил мудрец, ему нравилось писать о том, что он открывал в своих путешествиях сознания, но некому было читать то, что он пишет. Чтобы заработать себе на пропитание, он ловил рыбу и продавал ее на рынке, заворачивая ее в листки из своей книги, и неизвестно - какова судьба тех листков, куда унесла их судьба, может какой-то отправится в мусорную кучу, какой-то изорвется и истлеет, а какой-то может быть попадет в чьи-то руки, и слова, написанные на нем, дойдут до ищущего сердца и оставят там свой след - кто знает? И поскольку таково было его желание, и поскольку оно было живым и свободным, то он продолжал это делать день за днем всю свою жизнь. Когда я сейчас разговариваю с тобой, я делаю то же самое - следую своему желанию независимо от того, что я могу подумать о твоей судьбе и о судьбе сказанных мной слов. Я ничего не жду - я делаю, что хочу и иду дальше.

– Ты сказал "желание было живым и свободным". А как отличить...

– Есть желания, испытывая и воплощая которые ты чувствуешь радость, интерес, предвкушение, ты ощущаешь таинственность того, что ждет тебя впереди. А есть желания, дающие облегчение.

Я ждала продолжения, но он, казалось, высказал все, что хотел.

– Мне было приятно с тобой встретиться, - сказала я, глядя ему в глаза.
– Как много зависит от случайностей.

– Случайностей? Что ты понимаешь под этим словом?

– Ну... случайность и имею в виду:)

Садху снова высверлил меня своим взглядом, и создалось впечатление, что мой ответ был отнюдь не тем, который мог бы поддержать его интерес.

– Погоди, сейчас. Случайность - это когда между двумя явлениями нет связи, нет причинно-следственной связи, я это имею в виду. То, что я оказалась тут в это время - это случайность, потому что с таким же успехом я могла быть в другом месте.