До Симоносекского договора спрос на инженеров-технологов был весьма ограничен и, можно сказать, отец Чжилиня опережал свое время. Так что в его сыне это качество можно в какой-то степени считать наследственным.

Так или иначе, волны промышленной революции, начатой японцами в этом городе в 1895 году, вынесли семейство Чжилиня из тихой заводи Сучжоу в бурные волны современного восточного мегаполиса, уже в те годы вышедшего на первое место в Китае по количеству населения.

Кроме престижной и более высокооплачиваемой работы для отца, Шанхай предоставил Чжилиню и его братьям прекрасные возможности для продолжения образования. Он и его младший брат поступили в университет, а средний брат предпочел пойти в Шанхайский технологический институт.

Культурные горизонты Чжилиня стремительно раздвигались: он освоил английский язык, обзавелся множеством друзей, среди которых были и "чужеземные черти", испытал влияние не только старших, но и ровесников. Но ничто при этом не заглушило ростков, посеянных Цзяном. Скорее, они еще более укрепились.

В Китае, вопреки распространенному мнению, живут не одни китайцы. Более того, с некоторых пор определенные регионы этой страны даже контролируются не одними китайцами. К этому факту можно относиться по разному. По мнению Чжилиня, суждения многих из его сверстников насчет "чужеземных чертей" так же отдавали нафталином, как и суждения представителей старшего поколения. Старики верили в конфуцианское терпение. В период Средней империи господство на всей обширной территории Китая принадлежало китайцам, и к этому, по их словам, все и вернется в свое время. А пока они советовали терпимо относиться к иностранцам. С другой стороны, многие ровесники Чжилиня отличались нетерпимостью, требовали отвечать чужеземцам ударом на удар, мстить им за все реальные и воображаемые обиды.

Чжилинь считал оба подхода глупыми и близорукими. Цзян учил его анализировать свои ошибки, а не упорствовать в них. То есть пользоваться ими как уроками истории. Подрастая, Чжилинь не мог не заметить, что этот подход особенно оправдан в отношении к историческим ошибкам страны.

Изучая историю своего народа, он был поражен, с какой легкостью чужеземцы смогли лишить китайцев возможности управлять многими сферами жизни в их собственной стране. Европейцы очень хитрым образом воспользовались слабостями китайской политической системы, внедряясь в ее трещины и сгибая ее сообразно собственным нуждам.

В середине XVIII столетия Китайская империя переживала эпоху беспрецедентного процветания. За какие-то сорок лет население выросло примерно на 130 миллионов человек, были проведены сельскохозяйственные реформы, внедрены новые культуры, такие, как, например, кукуруза и табак. В промышленности как государственные, так и частные предприятия стремительно росли, используя тысячи наемных рабочих в производстве металлоизделий, шелка, фарфора и так далее.

Но вместе с процветанием пришло и желание расширить свое влияние на соседние страны, и империя затеяла войны в Юго-Западной и Центральной Азии. А войны - даже успешные - для таких промышленно неразвитых стран, как Китай, приносят больше отрицательных, чем положительных последствий. В данном случае правящая Маньчжурская династия ослабела, и враги режима воспользовались этой слабостью, начав создавать тайные общества.

Кроме того, теперь Китаю угрожали не только междоусобные стычки. Россия укрепляла свои позиции в Сибири. На юге англичане и датчане основали свои Ост-Индийские компании. Оба региона, и в прежние годы бывшие пристанищем для множества эмигрантов из провинций Фуцзинь и Нуандун, спасающихся от нищеты, теперь были просто наводнены китайцами.

Через этих эмигрантов, а также из других источников, соседи Китая знали о бедственном положении Маньчжурской династии и приготовились воспользоваться трещинами, появляющимися на теле прежде могучего организма.

Англичане, которые в 1839 году вполне основательно утвердились в Кантоне, активно занимались экспортом опиума, доходы с которого помогали ликвидировать значительный торговый дефицит.

В этом году некий мандарин по имени Линь Цзэ-ксу решил примерно наказать "чужеземных чертей", надеясь этим укрепить разваливающийся правящий режим. Но англичане, всегда охотно прибегающие к аргументу оружия, не заставили себя долго ждать. Их военные корабли вошли в устье реки Сицзян, сравняв с землей китайские форты. К июню 1842 года англичане взяли Шанхай и Нанкин. Подписанный после этого мирный договор открывал для них пять стратегически важных портов, и, что еще более важно, отдавал им Гонконг.

Именно в этот исторический момент, по мнению Чжилиня, правительство должно было попросить чужеземцев оказать помощь в установлении политической стабильности в стране. Маньчжуры могли тогда извлечь выгоду из военного присутствия англичан, а не только позволять им обогащаться за счет Китая. Но императорский двор предпочел, как и прежде, "не замечать" иностранцев, верный своей страусиной политике. Он был занят подавлением волнений среди мусульманского населения в провинции Юнань. А вскоре и более серьезные внутренние потрясения стали угрожать целостности государства.

Силы мятежников, объединившиеся вокруг партии "Тайпин", скоро захватили провинцию Гуанси, а в 1852 году волнения распространились и на Аньхой. Лидер тайпинов Хун Сиуцян захватил Нанкин и объявил его столицей "небесного царства великого мира" - Тайпин-дянгуо. Он начал издавать свои эдикты и повел армию на север, намереваясь взять Пекин.

Воспользовавшись этими внутренними смутами, англичане и французы, укрепив свои позиции в сфере торговли, решили начать новую военную кампанию.

Едва успевая отбиваться от сил мятежников, правительственные войска оказались под дулами пушек "чужеземных чертей". Но даже когда английские и французские войска в октябре 1860 года шли на Пекин, многие китайцы все еще не осознавали угрозы со стороны европейцев.