Кизан широко улыбнулся, ощерив свои белые, мелкие, как у лисицы, зубы. Затем окинув своих гостей довольным взглядом, он прибавил:

– Вот тогда у нас появится повод отпраздновать кое-какое событие, а?
– Он засмеялся.
– Начальник полиции Хигира! Звучит?

Ответив самому себе на этот вопрос утвердительным кивком, он заключил:

– Мы все рады за вас. Вы теперь член нашей дружной семьи. И мы и впредь будем заботиться о вас.

Все трое одновременно подняли свои чашки. В этот момент, когда они, воздев глаза к потолку, смаковали божественный напиток, раздался осторожный стук в дверь. Ничирен поднялся на ноги и подошел к двери, находившейся за спиной у Кизана. Резким движением руки он отодвинул ее и замер, будто созерцая сложный и несколько озадачивающий образец современного искусства.

Он стоял, вглядываясь в освещенное лицо, будто по волшебству возникшее из полутьмы смежной комнаты. Наконец он произнес:

– Значит, вы все-таки здесь. По правде сказать, я не верил, что это произойдет.

За порогом Дома Паломника дождь монотонно стучал по листьям, печально согнувшимся под тяжестью влаги.

Для людей, сидевших в засаде напротив входа в это заведение, оно казалось обрамленным зарослями сине-зеленых ирисов и аквиллегий. Гардении тех же расцветок застенчиво поднимали головки, чтобы и на них обратили внимание.

– Вот она, волшебная. Зеленая страна!

Джейк Мэрок улыбнулся про себя, услышав, как Мэнди Чой тихо повторил за ним произнесенное шепотом восклицание. Они старались не шуметь, хотя и без того дождь, словно помогая им, заглушал все шорохи.

Но зелень была поистине роскошна! Наступило время летних дождей, по-японски называемых цую, что в буквальном переводе значит "сливовые дожди". Эти дожди, как и масса других больших и малых событий, вызывают у японцев непередаваемое чувство, которые даже получило особое название: одаяка. Оно присуще не только человеку, но и переменчивым стихиям, как море или погода. И сине-зеленые цвета аои, доминирующие в японском пейзаже в период летних дождей, являются, по мнению японцев, самыми что ни на есть одаяка среди всех природных цветов. Джейк взглянул на часы.

– Мэнди, позови остальных, - шепнул он по-японски.
– Уже пора.

Маленький китаец кивнул и растворился в сине-зеленой мгле надвигающихся сумерек. Скоро он вернулся с четырьмя юношами. Все они были китайцами. Джейк сам их готовил для работы на Гонконгской базе. Все они прекрасно говорили по-японски, и для них, в отличие от Джейка, это была первая поездка в Японию.

Он наблюдал за тем, как они приближались, с гордостью отца, радуясь точности и легкости их движений. На всех была одинаковая одежда: белые тенниски, брюки цвета хаки, широкие в бедрах, как бриджи. Волосы прижаты лентой, называемой хачимаки, пересекающей лоб. На ногах дзикатаби - мягкие, как индейские мокасины сапожки, облегающие ногу, как варежка - руку, и даже, как варежка, имеющие специальное отделение для большого пальца, чтобы в них было удобно лазать и даже "хватать" ногой. У всех шестерых был вид бригады рабочих, возвращающихся домой после трудового дня. Имен-до такое впечатление они и хотели производить на окружающих.

Джейк смотрел, не отрываясь, на вход в заведение, мысленно отсчитывая секунды и готовясь дать команду к броску. Он всегда полагался на свое внутреннее чувство времени: оно у него было точным, как хронометр.

– Джейк, - шепнул приблизившийся к нему вплотную Мэнди Чой, - а что если его там нет?

– Он там, без сомнения.

Мэнди посмотрел на сосредоточенное до одержимости лицо друга, и у него засосало под ложечкой. Зачем мы только пришли сюда?
– подумал он.
– Четвертое число месяца. Это число считалось несчастливым. Плохое предзнаменование.

Да хранят нас боги!
– подумал он, а вслух сказал:

– Мы очень рискуем. Ты уверен в своих информаторах?

– Абсолютно, - ответил Джейк.
– Он здесь.

Я бы предпочел схватиться с кем угодно, только не с Ничиреном, - подумал Мэнди.
– С кем угодно. Хоть с самим дьяволом, в которого верят христиане... Но Ничирен и Джейк... Река ненависти, безбрежная и темная...

Джейк сделал три глубоких вдоха. За своей спиной он почувствовал напряжение и учащенный пульс тех, кого он привел сюда. Они как волны прилива, толкающие его в спину и понуждающие его двигаться вперед. Ничирен!
– подумал он.
– Теперь ты от меня не уйдешь! Страшные образы копошились в его подсознании. Мысли, которым он никогда не давал ходу, сейчас сорвались с привязи и метались в хаотическом беспорядке. И вместе с ними - эмоции, грозившие потопить всякое логическое мышление.

Кровь все быстрее бежала в жилах и шумела в ушах, как воинственный клич.

– Ладно, - шепнул он.
– Пошли!

Быстро темнело. Зажглись огни. Неоновая вывеска над входом в заведение озарила улицу розовым и бледно-зеленым светом. Отбрасываемые Джейком и его людьми тени, когда они двинулись по направлению к входу, казались особенно черными на мокром ночном асфальте. Редкие пешеходы спешили мимо, прикрываясь от косого дождя зонтиками, как средневековые рыцари щитами. Какая-то собака безостановочно лаяла в переулке и эхо отбрасывало ее лай от каменных заборов.

Контуры города были смягчены расстоянием, а его дрожащие огни казались размытыми моросившим дождем.

Джейк прошел сквозь бисерную занавеску на двери, и бусинки, унизывавшие висящие нити зазвенели, когда он отвел их рукой и затем отпустил, входя в обеденную залу. Он ощущал рядом с собой Мэнди, а за спиной - остальных, и напряжение, сковывавшее его члены, схлынуло. Он уже не был отдельным человеком, он был частью дантая, боевой группы. Он вернулся в Японию.

– Тут где-то канализационную трубу прорвало, - объяснил Мэнди, когда к ним подошел управляющий.
– Это все из-за дождя. Цую. Надо проверить все здания в этом квартале и в соседних.