У Знаменья это было, на литургии преждеосвященных даров.

Петька-Кобыла ширмач тоже, но другого покроя. Осторожен. Зря не ворует - не лезет в густую, как Селезень. Загуливать не любит. С фарта и то наровит на чужое пить. Из себя кобел коблом. Волосы - под горшок, но костюм немецкий. И с зонтиком всегда. Фуражка фаевая, купеческая.

Трусоват, смирен. Богомол усердный. С фарта свечки ставил Николаю угоднику. В именины не воровал.

Маркизов Андрюшка - домушник. Хорошие дельцы, в роде Ломтева Кости и Миньки-Зуба с Маркизовым охотно на дела идут. Сами приглашают - не он их.

Маркизов человек жуткий.

Не пьет, а компанию пьяную любит; не курит, а папиросы и спички всегда при себе. Первое дело его, в юности еще: мать родную обокрал, по-миру пустил. "Шмар", случалось, брал "на малинку".

Вор безжалостный, бесстыдный.

На дело всегда с пером, с финкою, как Колька-Журавль из-за Нарвской.

"Засыпается" Маркизов с боем. Связанного в участок и в сыскное водят.

– -------------

В тринадцатую перебрались новые лица: Ганька-Калуга и Яшка-Младенец.

Не то нищие, не то воры или разбойники - не понять.

Слава о них шла, что хамы первой марки и волынщики.

Перекочевали они из живопырки "Манджурия".

Калуга "Манджурию" эту почти единолично (при некотором участии Младенца) в пух и прах разнес. Остались от "Манджурии" стены, дверь, окна без рам и стул, что под боченком для кипяченой воды у дверей стоял.

Остальное - каша.

Матвей Гурьевич, хозяин трактира, избитый, больше месяца в больнице провалялся, а жена его - на сносях она была - от страха до времени скинула.

И волынка-то из-за пустяков вышла.

Выпивала манджурская шпана. Взяли на закуску салаки, а хозяин одну рыбку не додал.

Калуга ему:

– Эй ты, сволочь! Гони еще рыбинку. Чего отначиваешь?

Тот - в амбицию:

– А ты чего лаешься? Спроси, как человек. Сожрал, поди, а требуешь. Знаем вашего брата!

Калуга вообще много не разговаривает.

Схватил тарелку с рыбою и Гурьевичу в физию.

Тот заблажил. Калуга его - стулом.

И пошел крошить.

Весь закусон смешал, что карты: огурцы с вареньем, салаку с сахаром и т. д.

Чайниками - в стены. Чай с лимоном - в граммофон.

Товарищи его на что ко всему привычные - хрять.

Один Младенец остался.

Вдвоем они и перекрошили все на свете.

Народ как начал сбегаться - выскочили они на улицу; Калуга боченок с кипяченой водой сгреб и дворнику на голову - раз!

Хорошо - крышка открылась и вода чуть тепленькая, а то изуродовать мог бы человека.

Калуга видом свирепый: высокий, плечистый, сутулый, рыжий, глаза кровяные, лицо точно опаленное. Говорит - рявкает сипло. Что ни слово мать.

Про него еще слава: в Екатерингофе или в Волынке где-то вейку зарезал и ограбил, но по недостаточности улик оправдался по суду.

И еще: с родной сестренкою жил как с женою. Сбежала сестра от него.

Калуга силен, жесток и бесстрашен.

Младенец ему под стать.

Ростом выше еще Калуги, мясист. Лицо ребячье: румяное, белобровое, беловолосое.

Младенец настоящий!

И по уму дитя.

Вечно хохочет, озорничает, возится, не разбирая с кем: старух, стариков мнет и щекочет, как девок, искалечить может шутя.

Убьет и хохотать будет. С мальчишками дуется в пристенок, в орлянку.

Есть может сколько угодно, пить - тоже.

Здоровый. В драке хотя Калуге уступает, но скрутить, смять может и Калугу. По профессии - мясник. Обокрал хозяина, с тех пор и путается.

Калуга по специальности не то плотник, не то кровельщик, картонажник или кучер - неизвестно.

С первого дня у Калуги столкновение произошло с царь-бабою.

Калуга заговорил на своем каторжном языке: в трех словах пять матерей.

Анисья Петровна заревела:

– Чего материшься, франт? Здесь тебе не острог!

Калуга из-под нависшего лба глянул, будто обухом огрел, - да как рявкнет:

– Закрой хлебало, сучья отрава! Не то кляп вобью!

Царь-баба мясами заколыхалась и присмирела.

Пожаловалась после своему повару.

Вышел тот, постоял, поглядел и ушел.

С каждым днем авторитет царь-бабы падал.

Калуга ей рта не давал раскрыть.

На угрозы ее позвать полицию свирепо орал: