Она обернулась. Ахнула тихо и уронила письмо.

А Славушка опять зашептал незнакомым голосом:

– Крикнешь, курва, - убью!

Ванька сделал несколько неслышных шагов в комнату, оставив Славушку с женщиною в прихожей.

Револьвер запутался в кармане брюк. С трудом вытащил.

И когда вошел в комнату, услышал тихое пение:

Ах, моя Ривочка,

Моя ты милочка.

"Дочка "Ривочку" поет", - подумал Ванька и направился на голос в соседнюю комнату.

Пение прервалось. Звонкий девичий голос крикнул:

– Кто там?

Девушка в зеленом платье показалась на пороге.

– Кто-о?

И увидев Ваньку с револьвером, бросилась назад в комнату, пронзительно закричав:

– А-ай! Кара-у-ул!

Ванька вскрикнул, кинулся за нею. Испугался ее крика и того, что узнал в девушке Люську.

– Люська! Не ори!
– прокричал придавленным голосом и схватил ее за руку.

Но она не понимала, не слышала ничего.

Дернув зазвеневшую форточку - пронзительно закричала:

– Спасите! Налетчики! Убивают!

Ванька не помня, что делает, поднял руку с револьвером. Мелькнуло в голове: "Никогда не стрелял".

Гулко и коротко ударил выстрел. Оглушило.

Девушка, пошатнувшись, падала на него.

Не поддержал ее, отскочил в сторону, не опуская револьвера. Голова ее глухо стукнулась о пол.

Пристально вгляделся в лицо убитой и увидев, что это - не Люська, замер в удивлении и непонятной тревоге.

А в комнате, которую только что пробежал Ванька, послышался заглушенный женский крик и два выстрела один за другим.

А Ванька все стоял с револьвером в протянутой руке и тревога не проходила.

Но вот послышался голос Славушки:

– Ванька! Чорт! Хрять надо. Шухер!

Ванька очнулся. Выбежал из комнаты, столкнулся со Славушкою.

У того дрожали руки и даже усы:

– Шухер! Хрять!

Славушка побежал на цыпочках, задел ногою, нечаянно, лежащую на полу, свернувшуюся жалким клубком женщину.

Ванька бросился за ним.

Слышал, как хлопнула дверь.

В темном коридоре не сразу нашел выход.

Забыл расположение квартиры.

Слышал откуда-то заглушенный шум.

"Шухер!" - вспомнил Славушкин испуганный шопот.

Тоскливо заныло под ложечкою и зачесалась голова.

Тихо открыл дверь на лестницу и сразу гулко ударил в уши шум снизу. Даже слышались отдельные слова:

– Идем! Чорт! Веди! Где был? В какой квартире?
– кричал незнакомый злой голос.

И в ответ ясно разобрал Славушкино бормотание.

"Сгорел", - подумал о Славушке.

Отступил назад в квартиру и захлопнул дверь.

Прошел мимо одного трупа к другому.

Не смотрел на убитую.

Только зачем-то снял шапку и бросил на подоконник.

Со двора несся неясный шум. Потом отчетливый голос:

– В семнадцатом номере... Один еще там...

Ванька поспешно отошел от окна.

А в дверь, что с лестницы - стучали.

В несколько рук, торопливо, беспрерывно.

И крики, удаленные комнатами и закрытыми дверями, казались особенно грозными.

– Отворяй, дьявол!

– Эй, отвори, говорят! Э-эй!

И вдруг, откуда-то, со двора или с лестницы - прерывистый умоляющий крик:

– Православ-ные!.. У-у-у!.. А-а-а!.. Право-слав...

Оборвался...

И когда затих, оборвался, этот жутким стоном пронесшийся крик, - понял Ванька, - кричал Славушка.

Вспомнились вчерашние Славушкины слова: "Убивают на месте".

Опять ощутил боль под ложечкою. И задрожали колени.

Вынул из кармана револьвер.

Положил на пол за дверью.

Робкая надежда была:

"Без оружия, может, не убьют".

– -------------

ГЛАВА ПЯТАЯ.

А в дверь все стучали.

Уже не кулаками - тяжелым чем-то.

Трещала дверь.

"Ворвутся - хуже", - тоскливо подумал Ванька.

Вспомнил, что засыпаясь надо быть спокойным.

Не грубым, не нахальным, но не надо бояться.

По крайней мере не доказывать видом, что боишься.

Ломтев еще учил: "Взял, мол, и веди. Не прошло и не надо".

Подумав так - успокоился на мгновение.

Подошел к двери, повернул круглую ручку французского замка.