— Как не знает? Комсорг шахты Платонов.

— Где?

— Да вот он. Я.

— Не знают таких. Сказано, нет?

— Вот это ловко!

— Да чего ловчей. Пусти ногу, фулюган!

— И ты, мать, прекрати волокиту. Скажи, Платонов принес фотографии. Срочно давай, одна нога здесь, другая там.

И опять: ключ, крюк, задвижка, словно замыкали несгораемый шкаф. Митя вернулся на подоконник, прочитал главу «Взбесившаяся мебель», начал следующую — «Незнакомец разоблачается» и насторожился.

Тихонько, словно мышка, прижимая к животу «Вечерку», поднималась белобрысая девочка.

Митя начал было выбирать самый благопристойный способ использования выгодной ситуации, но было поздно. Прежде чем способ был выбран, сработал условный рефлекс, и комсорг, сам не понимая как, очутился пред очами Федора Ефимовича Лободы. А в прихожей причитала старуха и выгрохатывал последние остатки железного грома эмалированный таз, сбитый с сундука вместе с березовым веником.

Хозяин сидел за круглым столом в просторной косоворотке, застегнутой на половину вышитого столбца, и пил чай с вишневым вареньем.

— А-а-а! — пропел Лобода. — Гость дорогой! Зашел все ж таки, не побрезговал! — Он обтер губы утиральником, обнял Митю и прослезился.

— А бабка сказала, вы таких не знаете, — смутился Митя.

— Во-первых, она не бабка, а супруга, Настасья Даниловна, знакомься. У нас еще внуков нету, рано ее бабкой величать. А эта, меньшая, Марэла — в честь основоположников. Старшая еще есть, Фирка. Та дореволюционного производства… Чего же ты, крыса старая, — ласково обратился он к жене, — фамилию перепутала? Как ты назвала-то его?

— Платонов. Он меня с ног сшиб, фулюган.

— Платонов, Платонов… — Лобода рассердился. — Надо было доложить — комсорг 41-бис шахты и так далее. А ты — Платонов… Платонов, Платонов. Ступай отсюдова!

Настасья Даниловна пихнула дочку в соседнюю комнату, нырнула за ней, и дверь захлопнулась.

Не теряя времени, Митя стал показывать снимки по очереди.

— Ты на нее не серчай, — сказал Лобода. — Она у меня с совещательным голосом.

Бывший начальник попивал чаек из блюдечка и любовался собой по второму разу. Расчеты Мити оправдывались. Можно заговаривать о Чугуевой.

— Как на шахте? — спросил Лобода.

— Откровенно сказать, после вас все наперекосяк.

— Да ты что! — Лобода выкатил глаза, но все-таки ухмыльнулся. — Подумай, кого хаешь! Новый-то — инженер! Его Сам прислал, лично.

— Мало что! Горяч больно, хоть и инженер. Тороплив.

— Тороплив?

— Тороплив. При вас готовились плывун замораживать, помните? Еще не проморозили как следует, а он: давай копать — и все тут! В результате — потоп.

— Потоп?

— Законный. Воду бадьями отливали. Мучились от темнадцати до темнадцати. В результате — прорыв.

— Прорыв? — спросил Лобода, с удовольствием закусывая вареньем.

— Полный прорыв, Федор Ефимович. Копаешься, а тебе за шиворот калийный рассол льется. Весь в струпьях ходил. Сейчас еще свербит…

— Вот он и инженер! — вздыхал Лобода. — Вот оно и высшее техническое.

— А с бетоном вовсе разладилось, — продолжал Митя. — То замазку гонят, а то жидкий, хоть блины пеки. Ребята каждую минуту вас поминают, Федор Ефимович. Вот, говорят, был руководитель так руководитель.

— Ладно тебе. Кто говорит хоть?

— Все говорят. В основном, конечно, рабочий класс. Андрюшенко говорит. Круглов Петька. Машка Золотилова.

— Мери?

— Она. Портупеев. Чугуева. Да вот, кстати, Чугуева-то…

— Еще кто говорит?

— Семенов говорил. Хусаинов, камеронщик. Борька Заломов. Чугуева.

— Чугуеву ты поминал. Дальше.

— Борька, Заломов. Гошка Аш… Все желают. И Николай Николаевич тоже. А Чугуева…

— Про богдыхана не поминал?

— Кто?

— Николай Николаевич. Про богдыхана китайского, случаем, не поминал?

— Нет. Вот, говорит, был начальник так начальник. Придет и сядет в кресло. Не то что нынешний.

— А новый бегает?

— Из-под земли не вылазит. Ребята говорят, Федор Ефимович не такой был.

— Небось костерят, что план требовал?

— План стребует, а в обиду, говорят, не даст.

— Это верно, — Лобода отпил из блюдечка, закусил вареньем. — Поминают небось, как работал с человеческим материалом?

— А как же! Каждый день поминают. С человеческим материалом Федор Ефимович работал. Дирижаблестроение освещал… Я, по правде сказать, плакал в больнице, когда узнал, что вас нету.