Счастье.

Нортон кисло усмехнулся. Совсем несмешная шутка. В этом Доме он не знал ничего, даже близко похожего на счастье.

Он вырос, а в комнате все осталось по-детски маленьким, однако Нортон нисколько не испытывал стеснения, обыкновенно связанного с возвращением туда, где прошло детство. Напротив, он чувствовал себя здесь как дома. Он сел на кровать, и тотчас же включилась мышечная память, воскрешая контуры матраса и текстуру покрывала. Нортон ощутил, как уютно погружается в привычную обстановку комнаты.

Это его огорчило, опечалило. Страх никуда не уходил, затаившийся под наслоением других чувств, – Нортон испытывал сильную грусть. Вернувшись сюда, он вспомнил свои детские мысли, планы, и от осознания того, что будущее, которое он с таким нетерпением ждал, уже прошло, у него стало тяжело на сердце. Впервые в жизни Нортон по-настоящему прочувствовал свой возраст.

Подойдя к окну, он выглянул на улицу. Там по-прежнему царила темнота, но это была не ночь. Ни звезд, ни луны, ни огней города и света фар машин на шоссе. Мрак был таким кромешным, словно оконное стекло закрасили черной краской, однако он имел глубину, и Нортон почувствовал, что за окном есть какой-то мир.

Просто он не был уверен в том, хочется ли ему узнать, что это за мир.

Вздохнув, Нортон отвернулся. Он чувствовал себя грязным, перепачканным, из-за долгой дороги, из-за холодного, липкого пота страха, пропитавшего его уже в Доме. И хотя ванная, если он правильно помнил, находилась в другом конце коридора, Нортон все-таки решил принять душ перед тем, как лечь спать. Но он не захватил с собой ни халата, ни пижамы, а смена белья осталась в машине. С самого начала Нортон намеревался остаться в Окдейле на ночь, а то и на несколько ночей, и сейчас он не находил объяснения тому, что не подготовился соответствующим образом.

Это было совсем на него не похоже.

Что не на шутку его встревожило.

В конце концов Нортон решил просто пройти по коридору в ванную, принять душ, потом снова одеться, а спать лечь в одном нижнем белье, чтобы завтра надеть те же самые вещи. У него мелькнула было мысль позвать Биллингсона и попросить у него полотенце и зубную щетку, однако его нисколько не обрадовала мысль снова увидеть работника, и он решил сначала заглянуть в ванную и посмотреть, не найдет ли он там все необходимое.

Сняв ботинки и ремень, Нортон выложил содержимое карманов на тумбочку. Проходя по коридору, он не слышал в других комнатах ни звука, однако тишина действовала на нервы сильнее, чем любой звук, и Нортон подумал о том, чтобы отказаться от душа и вернуться в спальню, затаиться в ней до утра. В коридоре было темно, тишина действовала угнетающе, однако Нортон решил, что его не запугают ни Дом, ни то, что в нем находится. Пусть ему страшно, но он этого не покажет. Делая над собой усилие, он по возможности старался сохранить свою походку непринужденной и естественной.

В отличие от коридора и, в меньшей степени, его спальни, ванная была залита ярким светом современной люминесцентной лампы. Несомненно, это помещение за прошедшие годы было отремонтировано и переделано. Нортон щелкнул выключателем, и чистый белый свет озарил все закутки этого небольшого помещения.

Современная обстановка ванной улучшила настроение Нортона, вселила в него надежду. Это был островок нормальности посреди сюрреалистического пейзажа Дома, и его будничная конкретика помогла Нортону обрести опору, почувствовать почву под ногами, сохранить связь с обыкновенным нормальным миром.

И действительно, в ванной имелись полотенца, мыло и зубная щетка. Нортон закрыл и запер дверь, снял одежду и положил ее на закрытую крышку унитаза. Отдельной душевой кабины не было, душ нужно было принимать в ванне. Отдернув бежевую клеенчатую занавеску, Нортон залез в ванну и снова задернул занавеску. Нагибаясь, чтобы открыть воду, он краем глаза заметил какое-то движение. Выпрямившись, он постоял. Под краем занавески, темное на фоне белизны ванны, было нечто похожее на тысячи тоненьких волосков – усиков насекомых или паучьих лапок, – и все это двигалось, дергалось. Прижавшись к кафельным плиткам стены, Нортон смотрел на дико извивающиеся нити.

Накатившийся страх был рожден в самой сердцевине его естества. Не было ни мыслей, ни осознанного восприятия опасности, а только инстинктивный ужас, иррациональный сигнал тревоги.

Вода текла, и Нортон был этому рад.

У него не было никакого желания слышать звуки, издаваемые волосками.

Вдруг он вспомнил муравьев, которых жег вместе с Донной. Почему-то хруст крошечных черных тел, корчащихся в предсмертных судорогах, напомнил ему на каком-то подсознательном уровне вот эту безумную суету волосков, и он подумал, что это своеобразное возмездие, отложенное на десятилетия, отмщение за тот давнишний поступок.