Ее лицо, составленное из журнальных фотографий, застыло неподвижно, но выражение его изменилось по сравнению со вчерашним днем, стало более жестоким, враждебным, глаза прищурились, зубы оскалились. Быть может, Дэниел плохо его запомнил, но все же он готов был поклясться, что вчера глаза были широко раскрыты, а губы сомкнуты.

Возможно, Тони после скандала подправил ей лицо.

Было глупо думать, что кукла способна передвигаться и уж тем более ожить – ее приклеенные изолентой и скрепками конечности безжизненно болтались, – однако у Дэниела сложилось впечатление, что кукла ведет с ним игру и только притворяется неживой.

Это было нелепо.

Ну конечно же. Все это просто нелепо. И в первую очередь нелепо то, что он тайком обыскивает комнату сына. Однако Дэниел не испытывал стыда, и как бы он ни старался умом прогнать эти чувства, они никуда не уходили.

Дэниел снова посмотрел на куклу, и внезапно ему стало страшно. Что будет, когда Тони закончит свой «проект», когда кукла будет полностью готова?

Он этого не знал и не собирался узнавать.

Зато знал, как ему нужно поступить.

Запихнув куклу обратно в пакет, Дэниел вынес ее на улицу. Бросив ее на землю перед крыльцом, сходил в гараж и выкатил оттуда мангал. Открыв крышку, поднял пакет с земли и бесцеремонно швырнул его в угли.

Вернувшись в гараж, Дэниел взял жидкость для розжига и спички. Он понимал, что идет на крайние меры, однако у него не было уверенности, что если он просто разорвет куклу и выбросит ее в мусорный бак, она не вернется, не притащит свои части через забор к нему в спальню. Рисковать этим было нельзя.

Дэниел видел «Сумеречную зону» Телли Саваласа [13] . Он знал, как все это работает.

Его чувства не подчинялись рациональному объяснению – об этом красноречиво свидетельствовал тот факт, что в качестве оправданий собственных действий он ссылается на телевизионный сериал, – но когда он обильно смочил куклу жидкостью для розжига и поднес к ней горящую спичку, то ощутил необычайный восторг. Он смотрел на то, как занялось пламенем лицо, как почернели и съежились трубки из-под туалетной бумаги, как вспыхнул и начал плавиться пластмассовый стаканчик, и впервые с тех пор, как увидел сына с куклой, облегченно вздохнул.

Когда Тони вернется домой, надо будет сказать ему, что он избавился от куклы, и запретить ему впредь мастерить новые. Это надо было сделать еще вчера вечером. Наверное, Марго сочтет это неправильным, но он по-прежнему отец Тони, и если тот собирается настоять на своем, добиваясь чего-то непонятного и якобы нелепого, он станет далеко не первым отцом, идущим на такое.

Все части куклы полностью сгорели, но Дэниел на всякий случай включил шланг и обильно полил их, после чего сходил в гараж и принес лопату. Достав пепел из мангала, ссыпал его в пакет, потом выбросил в мусорный бак в переулке. Примяв пакет ногой, Дэниел завалил его мусором из соседнего бака и снова закрыл крышку. И снова он поймал себя на том, что озирается по сторонам, ища в переулке маленькую тень, которую уже видел прежде.

Ничего.

Дэниел поспешил обратно во двор.

Связано ли это как-нибудь между собой? Кукла и тень? Необъяснимое чувство страха и беспокойства? Дэниела не покидало ощущение, что все это взаимосвязано, но он не мог себе представить, каким именно образом, и не понимал смысл всего этого.

Дэниел закатил мангал и отнес лопату обратно в гараж, затем вернулся в дом и тщательно вымыл руки, после чего достал из холодильника банку диетической кока-колы. Уходя из дома, он оставил включенным телевизор в гостиной, и, по случайному совпадению, сейчас как раз шла «Сумеречная зона». Тот самый эпизод, в котором девочка исчезает в стене собственного дома. Дэниел всегда считал, что именно он вдохновил создателей «Полтергейста». Когда Дэниел в пятнадцатый раз смотрел этот эпизод, у него в голове снова зазвонили тревожные колокольчики. Здесь явно была какая-то связь, которую он должен был заметить, но пока что никак не замечал.

Уставившись в экран телевизора, Дэниел смотрел, как мать и отец сидят на корточках перед стеной и зовут свою дочь, и внезапно его осенило.

Дом.

Вот оно. Дом. Дом, в котором он родился и прожил первые одиннадцать лет жизни. Дэниел почти ничего не помнил об этом Доме – лишь обрывочные образы, отдельные события, но ничего такого, что говорило бы о девочке, потерявшейся в стенах.

В Доме было что-то зловещее.

Дэниела беспокоило то, что он почти ничего не помнит о доме, в котором прошло его детство. Конечно, он понимал, в чем тут дело, и хотя ничего удивительного на самом деле тут не было, было неприятно сознавать, как легко он попал в эту нишу, в стереотип, который так часто эксплуатировался врачами, героями сенсационных статей и средствами массовой информации во время «сезонных замеров» [14] .

Дэниел ничего не помнил потому, что именно там умерла его мама.

Он злился на себя за то, что оказался таким типичным, таким предсказуемым. Ему пришла мысль, что все остальное, якобы происходящее с ним – не покидающее его беспокойство, тень в переулке, кукла, – является частью какой-то психологической проблемы, которую можно проследить от того самого события.

Но это же невозможно. Все эти годы он жил совершенно нормальной жизнью. Жизнью человека, нашедшего свое место, жизнью мужа, отца. И Дом нисколько на него не влиял.

Возможно, затянувшийся период отсутствия работы вызвал стресс и давление, и он не смог этого признать, не смог с этим справиться.

Нужно попробовать выяснить, в этом ли дело. Пожалуй, лучший вариант – обратиться к психиатру, рассудил Дэниел, однако у него не было ни малейшего желания идти этим путем. Несмотря на всю положительную пропаганду, которая на протяжении последних десяти лет активно тиражировалась средствами массовой информации, в сознании Дэниела на психиатрии по-прежнему оставалось пятно позора, и он не мог себе представить, как он лежит на койке, изливая свою душу какому-то постороннему человеку, который затем даст ему советы, как себя вести, что чувствовать и как дальше жить свою жизнь.