Отец неохотно кивнул.

– От нее исходит зло!

– Знаю! От всего Дома исходит зло!

– Нет, Дом тут ни при чем.

Все это время Даррен, Белла и Эстель молчали, и Нортон оглянулся на них. Брат и сестры перепугались, однако особого удивления не было, словно сбылись их худшие опасения.

– Ей нравятся кровавые игры, – тихо повторила Белла.

– Да, – устало кивнул отец. – Нравятся.

Все заговорили разом. В первый и единственный раз Нортон, родители, брат и сестра говорили, как говорят семьи в кино и по телевизору – открыто, искренне, – и это принесло облегчение. Нортону казалось, что с его плеч сняли огромную тяжесть; он узнал, что Донна приставала ко всем, предлагала себя отцу и матери, навязывалась в подруги брату и сестрам.

И только он один клюнул на приманку, и хотя остальным было все известно, хотя Донна буквально хвасталась им, они не сказали ему ни слова и даже не говорили об этом между собой. В такой семье, в такое время и в таком месте говорить о подобных вещах было просто не принято. И именно эта замкнутость вкупе со слабостью Нортона, вкупе с его глупостью, воспламенило ситуацию, приведя к неотвратимому концу.

Остается ли такой конец по-прежнему неотвратимым?

Точно сказать Нортон не мог, однако ему казалось, что теперь это уже не так. Ему было хорошо, он чувствовал себя свободным, как никогда прежде ощущал близость своих родных, и хотя, возможно, это было не так, у него сложилось впечатление, что только за счет обсуждения, за счет того, что этот больной вопрос больше не замалчивался, они все вместе изменили ход событий, избежали повторения того, что произошло в предыдущий раз.

Так продолжалось несколько часов. Наконец мать зевнула, убрала крючки в корзину, свернула шаль, которую вязала, и сказала:

– Пора укладываться спать. Полагаю, для одного вечера с нас достаточно шокирующих откровений.

Уставшие дети, кивнув, встали и без уговоров разошлись по своим комнатам.

Отец также встал и протянул руку Нортону. Тот ее крепко пожал. Он не мог вспомнить, чтобы когда-либо прежде пожимал отцу руку, и этот жест как ничто другое в жизни помог ему почувствовать себя взрослым.

– Мы обязательно разыщем эту Донну, – заверил его отец. – Все вместе. И тогда решим, как быть.

Нортон кивнул. Он сам смертельно устал. Пожелав родителям спокойной ночи, вышел из гостиной, прошел по коридору к прихожей и стал подниматься по лестнице к себе в комнату. Непривычное ощущение бесконечного пространства, мучившее его прежде, исчезло, и Дом казался приветливым и уютным, не пугающим и чуждым, а… домашним.

У Нортона еще не хватало духа принять душ, но он все-таки вошел в ванную, чтобы вымыть лицо. Из крана потекла густая красная вода, которая, несомненно, должна была показаться ему кровью, однако она пахла как обычная вода и стекала по его рукам, не оставляя пятен. Склонившись над раковиной, Нортон плеснул водой себе в лицо, наслаждаясь ее освежающей прохладой.

Заснул он счастливым.

Марк открыл глаза.

И обнаружил, что сидит на крыльце.

Была ночь. К северу во мраке пустыни подобно маяку светился оранжевый полукруг – огоньки Драй-Ривер. Были и другие огни, обособленные, разбросанные по всей равнине на юг, восток и запад: соседние ранчо. В небе не было луны, но Марк различил в россыпях звезд знакомые созвездия.

На качелях напротив сидели его родители, склонив друг к другу головы, и медленно покачивались взад и вперед. На последней ступеньке крыльца, справа от Марка, сидела Кристина.

Семья собралась вместе.

Неразрешенные вопросы.

Прищурившись, Марк посмотрел на остающееся в тени лицо сестры, но хотя единственным источником освещения был бледный квадрат света, падающего из окна гостиной шагах в десяти в стороне, он отчетливо разглядел Кристину и понял, что здесь она еще ребенок – та самая девочка, которую он знал, – а не та Кристина, которую он недавно встретил.

Сестра что-то сказала – судя по всему, ответила на чей-то вопрос, – и Марк понял, что в самом разгаре разговор, неторопливая беседа в погожий летний вечер, когда каждая мысль тщательно обдумывается, прежде чем быть высказанной вслух, и продолжительные паузы между вопросом и ответом являются скорее правилом, чем исключением. Такие беседы случались часто, когда Марк был маленьким, и именно в эти моменты он ощущал наибольшую близость к родителям. Все дневные заботы оставались позади, до завтра никаких дел больше не было, и только в эти моменты родители полностью расслаблялись, освобожденные от стресса, от груза забот.

Только в эти моменты они не работали на Дом, только в эти моменты им позволялось быть самими собой.

Тогда Марк всего этого не знал, но, вероятно, догадывался. Для него эти семейные вечера на террасе были чем-то священным, полностью обособленным от жизни в Доме, и именно поэтому теперь ему так не хотелось заводить разговор о Биллингсе, о девочке и всем остальном. Он понимал, что должен обо всем поговорить с родителями, но ему не хотелось разбивать общее настроение, и он решил дождаться возможности естественным образом ввернуть эту тему в разговор.

Вечерний воздух был прохладным, дневная жара рассеялась, и сквозь вездесущий запах курятника чувствовался аромат мескитового дерева и широкого спектра ночных цветов пустыни.

Марк слушал, что говорит мама, слушал, что говорит папа, слушал, что говорит Кристина, и ему было так хорошо снова быть здесь вместе с ними… Родители рассказывали о прошлом, строили планы на будущее, и они еще продолжали разговаривать, когда Марк незаметно для себя задремал.

Когда он проснулся, было уже утро.