– Правильно, Галина! Топай на свою половину. Нечего тебе лезть в чужие дела, – проворчал черноволосый мужчина.

Он дружески обнялся с Григорием, за руку поздоровался с остальными и сказал:

– Анатолий Скоропад. Жду, наслышан, очень приятно. Проходите в хату, не стесняйтесь. Посидим, выпьем, чего бог послал, потом и о делах потолкуем.

Антон вздохнул. Давно подмечено: от сумы, тюрьмы и внезапных дружеских посиделок не зарекайся.

Сидели до вечера. Скоропад оказался не таким уж угрюмым бирюком, каким выглядел на первый взгляд. Дородная Галина хлопотала по хозяйству, а спецназовцы смущенно прятали глаза, прилипавшие к ее достоинствам, чересчур уж выпирающим.

Подобная ситуация Скоропаду была знакома, он снисходительно посмеивался в усы и даже снизошел до того, что лично поучаствовал в накрытии стола.

Потом хозяин чмокнул жену в висок в знак благодарности, выпроводил ее, сделал приглашающий жест и заявил:

– Здесь вы в безопасности, не волнуйтесь. Соседи у меня приличные, в чужие дела не лезут. Я видел, как вы кружили по поселку, проверялись, нет ли слежки. Прости, парень, не помню тебя. – Он щедро накладывал Антону мясо. – Ты все детство провел в Калачане, а я обретался тут, в Жмыхове. Неважно, все равно земляки. Гриша прав – не моя эта власть. Села на трон преступным путем и все последние полгода чинит беззакония. Я принимаю не все, что делает Россия. Явно перегнули в Донбассе, и с Крымом история уж больно вызывающая. Но в нынешней ситуации скорее России присягну, чем этим вурдалакам. И пусть они называют меня предателем – сами не лучше. Какую, к чертовой матери, демократию наши паны тут строят? Даже не пахнет этим словом. Что такое демократия? Когда ты свободно высказываешь свое мнение, и никто тебя за это не привлекает. А в Украине только пикнешь поперек власти, на следующий день СБУ в окно стучит. Закроют, душу вынут, отметелят в фарш, и хорошо, если жив останешься. Выйдешь от них, будешь с ярлыком ходить, вся твоя родня и друзья тоже. Разрешается лишь одна точка зрения: Украина при помощи демократического Запада строит справедливое свободное государство. Россия – злобный агрессор, вмешивается в ее дела, захватывает территории. Власть в Киеве – свет и последняя надежда. Разве это демократия, когда тебя насильно загребают в армию и даже не учат, как выжить, сразу отправляют на убой? Разве демократия, когда фашизм лезет из всех щелей, молодчики со свастикой гуляют открыто и убивают людей? Они трясут бизнес похлеще, чем рэкетиры в девяностые. Коммерсанты должны платить, как-то подстраиваться. А что делать – богатые тоже скачут…

– Не лез бы ты, Толян, на публику со своей гражданской позицией, – со вздохом проговорил Григорий. – Доведешь до греха, загремишь лет на двадцать.

– Так не дурак же. – Скоропад усмехнулся. – Живу себе мирно, не трещу на всех углах о своем отношении к преступной власти. Копаюсь в машинах по свободному графику, с людьми не откровенничаю. Димку маленького воспитываю, Галку свою люблю, хотя и держу ее в черном теле. С ней тоже по душам не общаюсь, так что не подставит она меня по своей бабской дурости. Соседу сегодня обмолвился, что должна заглянуть родня из Ровно, мол, отдыхать едут в Одессу. Так, на всякий случай, если засекут. Узнают, что приютил русских офицеров – кирдык с гарантией. Наклеят клеймо диверсанта, шпиона, сепаратиста, тайного соглашателя и ведь ни на каплю не соврут же! – Скоропад желчно засмеялся.

– Так подумай еще раз, Анатолий, стоит ли рисковать, – заметил Антон. – Спалят, потом не отмоешься, а у тебя ребенок.

– Не парьтесь, хлопцы, – отмахнулся Скоропад. – Мне это дело даже льстит. Надоело шипеть втихушку, надо хоть что-то сделать. Поступим так. Григория я поселю у себя. Пусть отсидится, но по поселку не болтаться, из дома вообще не выходить. Никаких тебе курортов и культурной программы. Сиди у телевизора, наслаждайся правдивыми новостями. Можешь гараж отремонтировать. Я как раз цемент туда завез. Танюхе не звони. Я сам ей скажу, что ты у меня.

– Ну, спасибо, приятель, – пробурчал Григорий. – Ладно, шут с тобой, потерплю.

– Роман и Александр временно тоже останутся здесь. Им не стоит появляться в твоем доме, Антон. СБУ мгновенно засечет. Тебя могу отвезти, как стемнеет, пролезешь с заднего крыльца. Я так понимаю, что с родными ты все равно собираешься встретиться?

– Собираюсь, – подтвердил Антон. – И не только встретиться. Я поживу у них. Не верю в тотальную осведомленность СБУ. Даже Господь Бог не в состоянии за всеми уследить, куда уж СБУ. Я служу в секретном подразделении, его как бы не существует, моя фигура не засвечена в открытых источниках. Я реально могу оказаться рабочим, торгашом, мелким мошенником – кем угодно.

– С офицерской выправкой, – с усмешкой проговорил Шура Кабанов. – И синяком от отдачи «калашникова» под правым плечом. Ты уж совсем их за дебилов не держи!

– Ладно, прорвемся. – Антон поморщился. – Не буду прятаться на своей родине.

– Ты можешь не прятаться, командир, – сказал Роман. – Сумеешь даже весь город на уши поставить. Но о родителях подумай. Им тут жить.

– Хватит, говорю! – рассердился Антон. – Не такой уж я тупой, как вам кажется. Что случилось в клубе, Анатолий? Слова моего отца – правда? Как можно засекретить такую трагедию?

– Лично я там не был, – ответил Скоропад и вздохнул. – Заказов в тот день хватало. Мне даже в голову не могло прийти, что нацисты готовят такой ад. Не исключаю, что это была импровизация, просто перестарались, в раж вошли. Милиция стояла рядом, но не вмешивалась. Простые граждане тоже видели. Площадь не в вакууме, там и жилые дома есть. Я разговаривал кое с кем. Митинг уже кончался, остались самые упорные. Налетели звери Кондратюка в масках, стали избивать людей. Нескольким удалось вырваться и убежать. Остальных нацики оттеснили в клуб, заперли в танцевальном зале. Подошел микроавтобус. Фашисты стали выгружать из него канистры с бензином, поливать здание внутри и снаружи.

– Значит, это не импровизация, – заметил Роман. – Трудно сымпровизировать микроавтобус с заранее заготовленными канистрами.

– Возможно, это был запасной вариант, – согласился Скоропад. – В клубе погибли тридцать шесть человек, из них девятнадцать женщин, три ветерана Великой Отечественной войны. Два подростка, одному тринадцать, другому четырнадцать лет. Одна женщина была беременной, на седьмом месяце – Яловая Ирина Викторовна, кассирша в супермаркете «Быстрица».

– Вот ведь суки! – не выдержал Кабанов.