– Нельзя, нельзя стрелять, – забормотал он. – Сарым велел, чтобы мы тихо… Нельзя стрелять. Услышат.

В юрту вошла молодая смуглая женщина в длинном национальном халате. Впереди себя она несла круглый поднос. Молча наклонилась над столом, стала составлять с подноса глиняный графин, фарфоровые пиалы, вазочки домашней выпечкой.

Акимов посмотрел на голые женские руки, далеко выглядывающие из широких рукавов халата. Узкие слабые предплечья были сплошь покрыты глубокими укусами и фиолетовыми синяками необычной формы. Продолговатыми и тонкими, видимо от ударов плеткой из грубой кожи.

Женщина поклонилась и ушла. Джабилов обвел гостей пристальным взглядом. Улыбнулся, обнажив золотые фиксы и желтые фарфоровые коронки. Недавно он ездил в Актюбинск, ставил новые коронки. Но от чифиря, который Джабилов глотал кружками, и новые зубы через месяц сделались рыжими, золотые фиксы потеряли блеск, покрывшись темным налетом.

– Пока наливайте себе кумыс, – сказал он. – В больших городах мне ходят всякие нехорошие разговоры, лживые пересуды. На меня смотрят, как на крокодила. Меня превратили в жупел, в пугало для малых детей и взрослых. Поэтому пришлось переехать сюда, в глухой поселок. Подальше от плохих людей. Здесь мои земляки. Здесь меня любят и уважают. В больших городах живут испорченные люди. Не правда ли?

Величко запыхтел, Акимов пожал плечами. Рогожкин не понял, к кому именно обращается Джабилов, и ответил за всех:

– Разумеется, в городах еще те попадаются твари, – сказал он и вдруг, как черт попутал, брякнул. – Я слышал, вас держали в психушке.

Акимов ткнул Рогожкина кулаком в бок. Джабилов снисходительно улыбнулся.

– Я не думаю, что эти годы вычеркнуты из жизни. В психиатрической больнице я работал библиотекарем. Я прочитал много книг. Можно сказать, открыл для себя новые грани мира. Там я продолжил образование. Как ни странно, в этом заведении была хорошая библиотека.

– А я вот книг совсем не читал, – неожиданно перебил монолог людоеда Величко. – Все боялся зрение испортить. Вот и не читал.

Джабилов лишь снисходительно усмехнулся и продолжил рассказ, как ни в чем ни бывало.

– В лечебнице более гуманный мир, чем на свободе. Теперь я инвалид второй группы. Да, мне не очень везло в жизни. Беды до сих пор меня преследуют. Мою любимую жену, молодою русскую женщину, нынешней осенью ударила молния. Я прикопал ее, чтобы электричество ушло из тела в землю. После этого она прожила еще неделю. Красивая была, коса почти метр.

Пока Джабилов говорил, Величко наполнил пиалы кумысом, выпил свою в два глотка. Рогожкин тоже глотнул конского молока, не удержался, сплюнул на ковер.

– Тьфу, как вы это пьете? Лошадь не дойная корова. Кто-то из умных людей сказал, что кумыс надо закусывать вожжами. Простите…

Рогожкин получил новый тычок от Акимова.

– Мне тоже не нравится кумыс, – неожиданно поддержал Джабилов. – Слишком пресно.

В юрту вошла та же женщина, поставила на стол медный казан, напоминающий большой таз для стирки белья. Казан только сняли с огня. Над ним поднимался голубой дымок, в булькающем прозрачном жиру плавили поджаристые манты, похожие на мелкие чебуреки. Рогожкин уже раскрыл рот, чтобы объявить, что он вегетарианец. Не станет он, хоть на части его режь, в доме людоеда потреблять пищу, приготовленную неизвестно из чьего мяса. Рогожкин подумал и сказал другое:

– Я пока… Я лучше еще кумыса выпью. Кажется, начинаю входить во вкус.

Акимов, лежа под машиной, перевернулся на живот. Он больше не пытался кричать, звать на помощь. Прижавшись щекой к земле, он наблюдал, как происходят приготовления к его умерщвлению.

Казах притащил из оврага двухметровую суковатую жердь, сел на колени. Стал привязывать к дубине куском бельевой веревки рукоятку своего длинного охотничьего ножа. Русский, вытащив из ножен тесак для разделки мяса, караулил Каширина, обходя грузовик то слева, то справа. То и дело наклонялся вниз, проверяя, не совершает ли Каширин подозрительных движений, и шипел по-змеиному.

Каширин, парализованный страхом, и не пытался шевелиться. Нужно что-то придумать… Что-то такое… Спасительное… Придумать, пока он не потерял эту способность вместе с собственной башкой. Пока этот молодой ублюдок с маху не перерубил его шею отточенным тесаком.

Каширин пошарил по карманам, но не нашел ничего кроме измятой пачки сигарет, засохшей хлебной корки и короткой отвертки. Да, слабовато это оружие против охотничьих ножей и тесаков. Казах в зловещем молчании заканчивал приготовления. Еще один оборот веревки вокруг рукоятки ножа, тугой узел. Казах аж закряхтел от усердия.

Нож накрепко привязан к дубине, получилось убойное оружие. Ох, и крутая же будет мочиловка. Сценарий понятен. В Каширина будут тыкать и тыкать этой пикой. Не целясь. Лишь бы куда попасть. В ногу, в руку, в лицо, в живот… Тыкать и тыкать. Пока не он не изойдет кровью, пока кишки не смешают с землей.

Похоже, ему хана. Каширин сжал в потном кулаке бесполезную отвертку.

Когда гости утолили первый голод, Джабилов прижал руку к сердцу, запоздало поблагодарил за подарок.