Кот спешил спрятаться, укрыться, спастись от ЭТОГО — от страшной, не понимаемой кошачьим невеликим разумом опасности... Рыжий боец никогда не отступал перед ни перед кем, но ЭТО не было реальным и осязаемым противником, которого можно победить, или хотя бы погибнуть непобежденным, и Чубайс бежал, как бегут, спасаясь от настигающего пожара или наводнения.

А потом ЭТО исчезло, но не пропало совсем, лишь повернуло в другую сторону, как поворачивает слепящий луч прожектора или извергающий смерть ствол пулемета. И кот чувствовал приближение чего-то иного, не направленного уже только на него, грозящего всему вокруг; от чего надо уходить, не стараясь понять и не пытаясь сопротивляться.

Коты — дальние, очень дальние родственники Базарги. Но и они чувствуют, как рвутся нити.

Спасатели редко находят котов, безошибочно предчувствующих неладное, в руинах сметенных землетрясениями городов, в отличие от собак, хомяков и других домашних любимцев. А если и находят, то тех, которые остались взаперти, в ловушке и просто физически не смогли ее вовремя покинуть.

Именно в такую ловушку угодил Чубайс.

Кот не смог допрыгнуть до отверстия, послужившего ему входом и не нашел никакой другой лазейки. Занял позицию у самого выхода и ждал, терпеливо ждал, когда послышатся знакомые шаги и дверь раскроется, выпуская его из плена.

И он услышал шаги.

Но чужие.

09 августа, 16:39, дальний берег Большого озера

Большое озеро лежало в седловине между двумя холмами. На одном холме находился «Варяг», на другом, сейчас, они. До крохотных корпусов лагеря было пять километров по прямой. В обход, по берегу, пришлось идти дольше.

Киса хотела спросить: зачем ты меня сюда привел? И не спросила. Место казалось интересным и страшноватым. Немного осталась похожих мест на солнечном Карельском перешейке, — курортную зону очищали от них старательно и целенаправленно, но это уцелело.

Место разило смертью.

Здесь убивали давно, много десятилетий назад, но ничто никуда не ушло. Смерть впиталась в гранит и в землю. В кроны искалеченных сосен, так и выросших — искалеченными. Смерть висела в воздухе. Смерть лежала под ногами ржавым железом. Валялись кусочки колючей проволоки, Алина подобрала один, он рассыпался в пальцах. Другое изуродованное железо опознанию не поддавалось. Разве что перекрученные, изъеденные ржой и временем рельсы, вывороченные наружу — остатки перекрытия разрушенного и взорванного не то дота, не то бункера.

Место было страшным, но почему-то не пугало. Рождало светлую грусть по павшим. По когда-то живым людям, ставшим лесом, и травой, и небом, и солнцем...

«Линия Маннергейма, — сказал Леша, — где-то здесь погиб мой дед в сороковом, а может и не здесь, она длинная, от залива до Ладоги, и глубокая, и залита кровью — вся». «Зачем? для чего?» — спросила Киса. «А ты посмотри вокруг, может, поймешь...» Она посмотрела и не поняла ничего. «Ну — красиво... Гибнуть за красоту? Убивать за красоту?» Он протянул руку, показал, — сквозь неимоверной прозрачности воздух был виден пляж и крохотные загорелые фигурки детей, бегущих к воде... Они никак не могли слышать детский смех, но слышали. Не могли видеть разлетающиеся в стороны брызги, струи, фонтаны воды, но видели. Странные фокусы выкидывают порой акустика с оптикой.

«Здесь, на холме, стояла батарея восемнадцатидюймовок, — сказал Закревский. — Стационарная позиция. Неподалеку такие же, и в Юллапяя, и в Ярисевя — сейчас эти места по-другому называются, по-русски... На острове Коневец тоже стояла батарея.... А были и мощнее, на двадцать четыре дюйма, — главный калибр линкоров... Их много натащили сюда, и царских, еще с фортов Гельсингфорса, и новеньких, английских... Могли они швырять „чемоданы“ на двадцать пять километров, а с высоких холмов еще дальше. Батареи на Сестре, на границе, держали под прицелом город. Ленинград. Наших дедов держали — и их детей. А потом, когда все кончилось, — из бункеров, из казематов — снаряды тысячами топили в заливе. Запрещенные снаряды. Химические. Вот так оно было. Про ту войну написали больше лжи, чем про две чеченских и одну абхазскую вместе взятые... Но мой дед погиб не за мифическую ФинССР. Просто за то, чтобы отодвинуть смерть от своих детей. От моего отца. И — через него — от меня. А потребовалась бы эта ФинССР — сделали бы. Прорвав линию Маннергейма — сделали бы. И незачем рассказывать сказки, что Сталин испугался партизанской войны финнов. Ни до, ни после он прячущихся по лесам или горам бандитов не пугался. Зачистили бы, не впервой... Но не стали. Отодвинули границу от города — и остановились. Тысячами жизней за каждый километр заплатили — и остановились. Убрали химическую смерть от детей — и остановились».

Он помолчал, а потом спросил то, ради чего отшагал с Алиной эти пять километров: «Теперь ты поняла, зачем гибнут мужчины? И для кого?»

Она кивнула. Она поняла. Теперь — поняла. Потом они любили друг друга, именно здесь, именно в этом страшном, но не пугающем месте, любили неистово и страстно — и смерть уходила. Уходила из гранита и земли, уходила из искалеченных сосен, уходила из ржавого железа. И из воздуха — уходила.

Взамен приходила жизнь.

Потом они шли обратно, долгой, огибающей озеро тропой, и он звал ее Алькой, больше никто не звал ее так, только он, и он рассказывал что-то безумно смешное, и она смеялась как ребенок, она и была еще в чем-то ребенком в свои восемнадцать лет, четыре месяца и полторы недели, а спустя сорок недель ей предстояло стать матерью, она не знала этого, как и не знала другого, страшного, нависшего над ними — она просто шла и звонко смеялась, ипотом...

Потом они услышали громкий всплеск воды. И жалобный крик. Голос показался знакомым.

Голос Доктора Пробиркина.

09 августа, 17:02, Пятиозерье, старая вырубка

Потерянный след нашел, как ни странно, не Борман — доморощенный Дерсу Узала.

Нашел сам майор. Он шел поверху, по гребню, вдоль зарастающей дороги. На песчаных колеях (содранный лесовозами и трелевочными тракторами мох вырастет тут не скоро) следы попадались исключительно птичьи, но это не значило, что здесь никто не прошел. Например, шли люди, опасающиеся погони. Любой нормальный человек пошагал бы чуть в стороне, по обочине — в пылящем пересохшем песке идти неудобно, ноги вязнут, наждачно-острые песчинки мгновенно попадают в обувь.