– Ну и?

– Мы с тобой что-то упускаем.

Я встал на краю вырубки, глянул вниз и заметил на камнях ниже по склону холма несколько окурков.

– Ты куда? – встрепенулся Рамон, когда я, хватаясь за торчавшие из земли корни, принялся спускаться к обнаруженным мной уликам.

– Сейчас! – отозвался я, выискивая в траве окурки.

Те оказались свежими. Я собрал пять штук, убедился, что все они одинаковые, с характерным прикусом посередине фильтра, оставил себе один и протянул руку напарнику. Рамон втащил меня обратно, увидел находку и покачал головой:

– Кто угодно мог курить здесь. Кто угодно.

– Думаешь? – хмыкнул я, демонстрируя надпись на фильтре.

– «Божественные», – присмотрелся к мелким буковкам названия Рамон и охнул: – Неужто египетские?!

– Египетские, – подтвердил я. – И сам посуди, какова вероятность, что кто-то случайно курил контрабандные сигареты в тот самом месте, где мы ищем лежку мавров?

– Мы что-то упускаем, – припомнил мои слова крепыш, потом встрепенулся и нервно огляделся. – Они могли видеть, как мы сюда приехали!

– Днем? – засомневался я.

– Надо убираться отсюда! – продолжил настаивать на своем Рамон.

Я подумал и упрямиться не стал. Знакомой дорогой мы быстро спустились с холма, погрузились в броневик и покатили прочь.

В душе царил сумбур. Лежка мавров была где-то поблизости, но, если их предводитель и в самом деле некогда принадлежал к свите блистательного Рафаила, обнаружить его убежище будет совсем не так просто, как представлялось мне поначалу. Через пару дней кончатся деньги – и что тогда? Действовать в одиночку в подобных обстоятельствах – чистое самоубийство. Бездействовать – тоже.

– Дьявольщина! – выругался Рамон, когда броневик в очередной раз тряхнуло на разбитой тележными колесами проселочной дороге. – Моя спина!

– Получил вчера по почкам? – не удержался я от усмешки.

– Нет, – поморщился крепыш. – У огнемета жутко тяжелые баллоны. Надсадил поясницу.

– Пятьсот франков, – напомнил я. – Знаешь, сколько вагонов угля требуется разгрузить чернорабочему, чтобы заработать пятьсот франков?

Рамон обиделся и отвернулся. Так и промолчал всю дорогу до города.

Впрочем, мне и самому было не до разговоров: быстро вечерело, моросил мелкий дождь, колеса скользили, и броневик так и норовил съехать с дороги в кювет. Управление самоходной коляской больше не представлялось мне делом увлекательным; из-за неудобной позы и напряжения нестерпимо ломило шею и плечи.

Именно поэтому, когда впереди замаячили огни пригорода, я остановил броневик на обочине и велел садиться за руль напарнику.

– Куда ехать? – спросил тот, трогаясь с места.

– Броневик отгони на склад, – распорядился я, – завтра с самого утра заезжай за мной. Чем раньше выдвинемся, тем лучше.

– Опять туда?

– Да.

Рамон с кислым видом кивнул и уточнил:

– Забросить тебя домой?

– Нет, сойду по дороге, – ответил я, откинулся на спинку неудобного сиденья и закрыл глаза.

Голова болела просто невыносимо.

Домой вернулся уже в десятом часу. Мог бы закончить с делами и раньше, но, несмотря на мигрень, поблажек себе решил не давать и провел несколько часов в публичной библиотеке, по крупицам выискивая информацию об имении блистательного Рафаила и его окрестностях.

В итоге, прежде чем соваться в затопленный подвал дворца, задумал проверить развалины кладбищенской часовни и катакомбы. Церквушка была постройкой столь древней, что никто из историков толком не знал, когда именно и с какой целью ее возвели посреди открытого всем ветрам поля близ резиденции падшего. Но даже больше часовни меня заинтересовали близлежащие подземелья. Один из входов в катакомбы располагался на восточном склоне холма, вершину которого мы с Рамоном сегодня посетили, и при всей осторожности в оценках счесть подобное обстоятельство простым совпадением я никак не мог.

Именно поэтому решил начать именно с катакомб. Но – завтра, это все завтра.

На крыльцо особняка поднялся, едва не валясь с ног от усталости. А только избавился от куртки, мокрого котелка и грязных сапог, как из обеденного зала донесся стук и хриплый крик.

– Жрать! – проорал лепрекон. – Жрать давай, драть!

Дивясь отчаянной наглости своего вымышленного друга, я прошел в зал и удивился еще больше, обнаружив, что Елизавета-Мария накрывает на стол, а коротышка изо всех сил колотит по столу ложкой, не переставая голосить: