Рука тянется к мохнатой глотке и замирает. Нож выскальзывает из окровавленной ладони. Но Генке кажется, удар достиг цели — сильный, смертельный. Кажется — он победил.

Улыбается, и — что-то лопается внутри с хрустальным чистым звоном.

Гонг.

Конец игры.

Рассвет серый, хмурый — небо вновь затянуто тучами. На замок густо сыплется снег. Кровавые пятна медленно белеют, исчезают… Окровавленный шарф торчит из-под снега — затем исчезает и он. Девственно-белая поверхность словно приглашает: кто следующий?

Оборотня и его жертв не видно — если, конечно, не исследовать узкую щель в подвале, куда единственно ползком и протиснешься.

Через несколько часов трое придурков нежно-наркоманского возраста найдут отличное рождественское развлечение: выдавят локтем фанерку в окне осиротевшего “запорожца” и весело укатят… Брошенную развалюху обнаружат в Колпино — там и будут искать пропавшую четверку студентов… В подземелье Шведской крепости до весны не заглянет никто.

Люди в замке Бип появились под конец первого дня тысячелетия. Трое мужиков залезли поправиться пивком — подальше от жен, злых и похмельных. Славка Чикарь шел первым — и первым увидел стоявший в стенной нише телевизор. Батареи сели — серый экран и негромкое шипение.

“Электроника ВЛ-100”, читает Славка, сразу прикидывая, где и на какую емкость обменять находку. Мероприятие временно отложено, Чикарь спешит к выходу. Дружки за ним, громко намекая, что Бог велел делиться. В подземелье не заглядывают — к чему, в самом деле? Уходят, радостно обсуждая свою удачу.

На самом деле она, удача, гораздо больше — они даже не представляют, на сколько. Регенерация ликантропа закончилась, запас еды — тоже. Он голоден и ждет темноты.

Бартер удачен — телевизор оценен в литровку “Гжелки” плюс три пива и кое-какая закусь в придачу. Обратно в крепость тащиться не тянет — душа горит. Устраиваются на скамеечке, праздник продолжается с новыми силами.

Да и то сказать, уж нынче-то грех не выпить! Не хухры-мухры — Миллениум!

— Боже мой, какие шрамы! — Реакция на увиденное у блондинки была заурядной в отличие от ее бюста.

Бюст заурядным не назвали бы даже жители Балийского султаната, всемирно знаменитого своими прекрасногрудыми танцовщицами. Впрочем, Граев подозревал, что этим достоинства блондинки исчерпываются, — и, как всегда, хотел ошибиться.

По счастью, она не стала продолжать охать, ахать и развивать тему о шрамах и их происхождении (одно очко в ее пользу); повернулась спиной и попросила:

— Расстегни, пожалуйста…

Довольно невинным тоном попросила. Почему-то все девушки уверены, что мужчин, неожиданно вернувшихся на излете четвертого десятка в холостяцкое положение, невинность привлекает особо.

Блондинка была чуть полновата, бретельки бюстгальтера слегка врезались в спину. Граев справился с застежкой тремя пальцами левой руки (последние месяцы ему пришлось научиться много с чем справляться левой рукой). При этом он пытался вспомнить, каким именем представилась девушка, когда их познакомили четыре часа назад, — и не вспомнил, ничуть от этого не расстроившись.

И тут замурлыкал телефон. Мобильный. Граев напрягся — мало кто знал этот номер, и никто из знавших не стал бы беспокоить его в два часа ночи. Без веской причины беспокоить. Он протянул руку к столу, взял мобильник и в течение последовавшего двухминутного разговора произнес всего три слова:

— Граев.

Потом, после паузы:

— Где?

И наконец, после более длительной паузы, завершил разговор:

— Еду.

Встав, он не смотрел на блондинку, бросил взгляд за окно — кромешная августовская темень, в доме напротив светятся всего два окна. Черт, отвозить ее некогда и отправлять одну в такое время тоже не годится… Быстро приняв решение, вышел в прихожую, вернулся с запасным комплектом ключей — она уже все поняла и вернула застежку бюстгальтера в прежнее положение.

— Мне надо уехать. Срочно. Важное дело. — Он не стал рассказывать, что где-то там, за городом, лежит под холодными звездами мертвый человек, которого он безуспешно искал с июня. Вместо этого стал выдавать инструкции жестким тоном, словно разговаривал с подчиненным, не имеющим права отказаться. — Когда вернусь — сам не знаю. На ночь глядя из дому не выходи… Вино в баре, еда в холодильнике, микроволновка рядом; книги в шкафу, видеомагнитофон и кассеты — в соседней комнате. Ну а где кровать — сама видишь. Если задержусь и не дождешься — закрой дверь этими ключами, замки там несложные… Ключи опусти в почтовый ящик, желательно без свидетелей.

Пожалуй, это была самая длинная тирада Граева, услышанная блондинкой за недолгое время их знакомства. Он подумал, что предложение бросить ключи в ящик подчеркивает, что встречи у них в ближайшее время не будет; попытался улыбнуться (получилось плохо) и сказал самым мягким тоном, каким смог:

— Извини, так уж получилось…

Полуодетая, забившись глубоко в кресло, она смотрела на него с печалью сеттера, убедившегося, что хозяин в прекрасный для охоты денек не берет ружье и не зовет его на болото, а, принарядившись, отправляется на свидание. Но вместо вполне уместных попреков Граев услышал несколько неожиданное: