В одиночестве на платформе «Кафидрал-Паркуэй» он этого зрелища тоже не вынес. Мгновение он глядел вверх, затем, развернувшись, кинулся наутек. Тварь молчала, но смысл ее появления был красноречив. Спустя некоторое время он оказался в Центральном парке, спотыкаясь и сломя голову драпая по дорожкам. Шел дождь. Еще через некоторое время он добрался до квартиры. Его трясло и выворачивало наизнанку.

– В чем дело? – спросила Анна. – Господи, да что с тобой такое?

– Собираем вещи, – сказал он ей.

– Ты бы хоть переоделся, – попросила она.

Он сменил одежду, они упаковали вещи, взяли напрокат машину в «Ависе», и Кэрни на предельной скорости погнал по Генри-Хадсон-Паркуэй прочь из города, на север. Трафик был плотный, на магистраль спускались грязные сумерки, остановка на каждом перекрестке напрягала нервы Кэрни, и меньше чем через полчаса за руль пришлось перебраться Анне, потому что Кэрни уже ничего не видел от головной боли и слепящего дорожного света. Даже в машину, казалось, заползала сырая тьма. Радиостанции не называли себя, а только без конца транслировали гангстерский рэп; эта музыка точно обрела самостоятельную жизнь.

– Где мы? – перекрикивали музыку Кэрни с Анной.

– Налево сверни! Налево!

– Я приторможу.

– Нет-нет, рули!

Они стали похожи на моряков в тумане. Кэрни беспомощно уставился в лобовое стекло, потом перелез на заднее сиденье и вдруг уснул.

Спустя несколько часов он рывком пробудился и обнаружил себя на съезде с 93-й Интерстейт. Он слышал жуткий, тоненький, как у раненой зверушки, плач. Это Анна скорчилась на переднем пассажирском сиденье, поджав колени к подбородку, отвернувшись от лобового стекла и наугад вырывая страницы из книги дорожных карт формата A3, которую им дали в пункте проката.

– Я не знаю, где я, – шептала она сама себе, вырывая страницы одну за другой и швыряя их под ноги, – я не знаю, где я.

Дешевый синий «понтиак» наполняло пронзительное чувство ярости и унижения: оно исходило от Анны, которая потеряла прежнюю свою жизнь, а новой не обрела. Кэрни в ужасе провалился обратно в сон. Последнее, что он увидел, был дорожный указатель ярдах в четырехстах впереди, который выхватывали из мрака фары проносящихся мимо грузовиков. Потом настал день, и они очутились в Массачусетсе.

Анна выбрала мотель на Мэнн-Хилл-Бич, чуть к югу от Бостона. Казалось, что приступ ночной депрессии преодолен. Поморгав на бледное солнце, она вышла на парковку, прищурилась на море и долго махала ключами от номера перед лицом Кэрни, пока тот, зевая, не вылез из машины.

– Узри же! – требовательно крикнула она. – И скажи, что это хорошо!

– Это же номер мотеля, блин! – протянул Кэрни, с омерзением глядя на занавески из дешевой клетчатой ткани, с поддельными рюшечками.

– Это номер бостонского мотеля, милый.

На Мэнн-Хилл-Бич они задержались дольше, чем в Нью-Йорке. Каждое утро побережье окутывал туман, но вскоре рассеивался, и остаток дня пейзаж заливало ослепительное сияние зимнего солнца. По ночам на другом берегу залива виднелись огни Провиденс-тауна. Никто не приближался к пляжу. Сперва Кэрни, весь на нервах, обыскивал номер каждые несколько часов и спал только с включенной лампой. В конце концов и он расслабился. Анна меж тем бродила по пляжу, собирая выброшенные морем предметы с бессмысленным энтузиазмом, или, осторожно ведя машину, ездила на «понтиаке» в Бостон подкрепиться в итальянских ресторанчиках.

– Ты бы со мной лучше поехал, – говорила она. – Похоже на выходной. Тебе бы сразу полегчало.

И потом, изучив себя в зеркале:

– Я растолстела, правда? Я правда растолстела?

Кэрни не выходил из номера, смотрел телевизор, выключив звук (эту привычку он перенял от Брайана Тэйта), или слушал местную радиостанцию, которая специализировалась на музыке 1980-х. Ему нравилась такая музыка, потому что, слушая ее, он чувствовал себя умиротворенным, полусонным. Затем однажды вечером включили старую песню Тома Уэйтса «Поезд в даунтаун». [20]

Ему эта песня никогда не нравилась, но первый же аккорд резко отшвырнул его к воспоминаниям о более ранней версии себя самого, и на Кэрни накатило смешанное с ужасом изумление. Он понять не мог, как так вышло, что он дико постарел, как очутился в номере незнакомого мотеля, как пересекся с женщиной старше себя, которая лишь искоса поглядывала на него и усмехалась, стоило ее тронуть за плечо. У него из глаз брызнули слезы. В следующий миг смятение схлынуло, но не оставило его, а принялось хищно рыскать вокруг, и он это понимал, признавал за собой вину, что поддался ему. Теперь оно следовало за ним неотступно, как Шрэндер. Отныне оно всегда будет выжидать возможности накинуться на Кэрни. В каком-то смысле оно и было Шрэндер; это чувство глодало его в любую свободную от дел минутку. Поэтому на следующее утро он проснулся раньше Анны и поехал на «понтиаке» в Бостон.