В институте новости случаются каждый день, но далеко не каждый день из Москвы приезжает организовывать кафедру молодой неженатый профессор приятной наружности. Как бы то ни было, сорокалетний доктор наук Суворов – подтянутый, как строевой офицер, и весьма острый на слово, с квартирами в Москве и в Нежинске – был лакомым кусочком не только для девушек на выданье, но и для дам, которые эту процедуру оставили в прошлом.

Инесса Рембо увидела профессора в столовой за шницелем с макаронами и подливкой и, спросив разрешения, подсела к нему.

– Профессор любит шницель с макаронами и подливкой? – спросила она чарующим голосом, и глаза ее изобразили такую невинность, что даже прослезились. – Я не могу без содрогания смотреть на них, особенно на подливку. Ведь в ней скорбь всех домохозяек мира.

– И восторг мужских желудков. Что же тогда прикажете брать здесь? – спросил Георгий Николаевич. Он еще по приезду заприметил обаятельную брюнетку и узнал, кто такая. – Жульена из птиц и баранины в горшочках не подают.

– Тут, профессор, ничего и не надо брать, если не хотите нажить себе гастрит.

– А заодно и состояние. Разрешите представиться: Георгий Николаевич Суворов.

– Инесса. Есть одно кафе, но оно отсюда в получасе ходьбы.

– Я не могу позволить себе терять час на ходьбу, – сказал Суворов, думая о том, что такого часа у него не было уже много лет.

– Зачем же терять? За этот час можно найти что-нибудь и поважней, чем время.

– Да? – Суворов внимательно посмотрел на Инессу. – Вы уверены?

– Я просто знаю.

– Вы, кажется, аспирантка профессора Караваева? – рискнул Суворов выказать свою заинтересованность.

– Вы прекрасно осведомлены, профессор, – улыбнулась Инесса. – Да, аспирантка второго года. Учеба занимает всё мое свободное время. А научные исследования остальное.

Суворов отодвинул от себя тарелку и посмотрел на Инессу.

– Значит, предлагаете сходить в кафе?

– Да, предлагаю.

– Хм, – Суворов посмотрел Инессе прямо в глаза. Та не отвела их. – Прямо арабская поэзия, газели или как их там, – пробормотал он: – Ведите, Инесса, – выходя из-за стола, он рассеянно подумал, что совсем неплохо приходить домой не в пустую квартиру, а к домашнему очагу, где тебя расспросят, как прошел день.

– Ведите, – еще раз сказал Суворов, и Инесса Рембо взяла его под руку и повела.

Об их отношениях на следующий день заговорил весь институт. Но, поговорив два дня, нашел другую тему.

В пустой профессорской квартире гулко раздавались шаги, с шумом била из крана вода, жемчугом рассыпался смех Инессы Рембо.

– Ты не родственница Артюра Рембо? – спросил Георгий Николаевич.

– Я его родная дочь, – засмеялась Инесса. – Разве не похожа?

– Похожа, – согласился Суворов. – Ты вся поэзия.

– Что ты скажешь, когда попробуешь мое мясо по-фламандски? Не пробовал? Телятина, лук, горчица, черный хлеб и пиво, и всё это в казанке – пальчики оближешь!

Суворов приятно удивился:

– Да что-нибудь скажу.

В институте вновь заговорили о Суворове и Рембо, когда прошли все приличные сроки: через месяц после их первого посещения кафе. Затяжные отношения, как затяжные прыжки с парашютом, чреваты гибелью или спасением. А невольные зрители их бывают охвачены при этом весьма непростыми чувствами: кто пленительного восторга, а кто и горькой досады. Обсуждали от ректората(секретаря) до техничек. Будь на месте Суворова и Рембо кто-то другой, может, и совсем не обсуждали бы, но две яркие одинокие личности приковывали к себе всеобщее внимание.

Инессу было не узнать: она перестала расстреливать мужчин насмешливыми взглядами, голос ее стал более холодным, а речи более рассудочными, и при разговоре с ней у мужчин не потели руки и не возникало ощущения, что от них требуется что-то еще. Рембо вообще перестали видеть с другими мужчинами. Они словно исчезли из ее жизни навсегда. Поспокойнее как-то стало в рекреациях и аудиториях, на кафедрах и этажах. Особенно для замужних женщин и невест.

На новоселье Суворов пригласил институтскую элиту, свою кафедру и техничку тетю Глашу. Столь демократический состав гостей обещал интересный вечер, могущий стать событием если не в истории железнодорожного движения, то в истории института. Кстати, все ждали от ужина и разрешения некоторых вопросов, которые были не погашены в общественном сознании неопределенностью отношений профессора и аспирантки.

Стол накрывали Инесса и тетя Глаша, которая до пенсии работала в ресторане поварихой. Они же и приготовили закуски и заготовки для горячих блюд. Тетя Глаша рассказывала бесконечную историю о какой-то покойнице и соседке Матрене. В этой истории покойница и Матрена всё время менялись местами.

Поскольку у Суворова еще ничего не было, патефон и пластинки принесла Инесса, посуду и приборы – сотрудники кафедры, пару примусов достала тетя Глаша, стол взяли у соседей, а дворник обстругал доски и сбил из них две вполне приличные скамьи.