Думаю, вполне законно переводить поэтическую прозу стихами. Я сам так делал, когда переводил «Героя и нимфу», по той причине, что красоту прозаического стиля Калидасы [130] на английском лучше всего передать стихами, или, по крайней мере, потому, что мне так было легче ее передать. Ваше критическое правило кажется мне слишком абсолютным; как и все правила, оно в принципе действует в большинстве случаев, но в меньшинстве (которое составляет лучшую часть, ибо зачастую меньшее лучше большего) не действует совсем. Если распространить это правило, получится, что Гомера и Вергилия можно переводить только гекзаметром. А как насчет противоположных случаев, когда многие прекрасные прозаические переводы поэзии оказываются намного лучше и точнее передают дух оригинала, чем какая-либо существующая поэтическая версия? Не надо других примеров, кроме английской версии «Гитанджали» Тагора. Если стихи могут быть столь замечательно (и потому законно) переведены прозой, то почему не может проза переводиться (с полным при том основанием и замечательно) стихами? В конце концов, правила создаются больше для удобства критиков, нежели как ограничивающий закон для творцов.

Вопрос: Странно, что вы постоянно забываете, что у вас есть замечательные переводы на английский язык «Викраморваши» Калидасы и поэмы «Герой и нимфа». Однажды мне уже приходилось напоминать вам об этом. Не может быть, чтобы вы хотели от нее отказаться? Кстати, вы, кажется, также перевели «Мегхадуту» Калидасы или «Облако-вестник» в terza rima [131] .

Ответ: Нет, я не отказываюсь от «Героя и нимфы». Я просто совсем об этом забыл… Я перевел «Мегхадуту», но перевод был потерян человеком, у которого хранился.

Вопрос: В «Жаворонке» Шелли мое сердце с трудом отзывается на одно сравнение:

Иногда мне это кажется даже ужасным. Тогда я думаю, нельзя ли выбросить эту сентиментальную чепуху и заменить ее чем-то более глубоким, по возможности в стиле Шелли, чем-то вроде:

Ответ: Попытка переписать Шелли лучше самого Шелли – затея опрометчивая и безнадежная. Вами предложенный вариант – это двадцатый век с его мистицизмом, неуместный в «Жаворонке», в нем нет той простой выразительности и мелодичности стиха Шелли. Не понимаю, почему «благородная дева» ужасна – она вполне отражает романтическое отношение к любви, в котором были сентиментальность и чувство, которое пыталось поднять любовь от грубой прозы жизни к ментально-витальному идеализму, который в свою очередь был попыткой воскресить к жизни эпоху рыцарства и трубадуров. Романтизм и, если хотите, нереальность, но ничего ужасного.

Это… письмо должно было, насколько я полагал, «остаться между нами»; там слишком много частного и личного, чтобы его публиковать. Много такого, что следует показывать только тем, кто способен оценить и понять, тогда как просто читатели могут решить, будто меня больше занимает защита, чем то, что я хочу разбить и опровергнуть критику, хотя мог бы дискредитировать ее для читателей, у которых нет своих твердых критических позиций и устоявшегося вкуса и которых можно сбить с толку хорошо построенной фразой и правдоподобными аргументами, какие использует Х.; такие читатели могут не увидеть, как Х., разницы между оправданием и обоснованием. Может возникнуть мысль, будто я сам сомневаюсь в ценности своих стихов, особенно ранних, и признаю справедливой оценку Х. То смирение, о котором вы говорите, в большой степени Сократовское смирение [133] со значительной долей иронии; но читатели, не привыкшие к тонкостям полутонов, могут понять это буквально, а в результате прийти к ошибочному заключению, будто я сдался перед обвинениями нелицеприятной критики. Поэту, который не ценит или мало ценит свои стихи, незачем их писать или публиковать; если я разрешил публикацию «Поэтического сборника», то значит, я посчитал его достойным публикации. Следовательно, возражение Y. имеет некоторую ценность. С другой стороны, может показаться, что я пишу панегирик на собственные стихи, защищая их, чего не следует делать публично, даже если оценка поэтом своего творчества так же тверда, как у Горация в «Exegi monumentum aere perennius» [134] , или так же возвышенна, как у Виктора Гюго. Точно так же ответ мой не предназначался для Х., и не думаю, что ему следует показать всё письмо, без купюр или некоторой редактуры, но если вы хотите и если думаете, что он не обидится на какие-либо замечания с моей стороны, то можете показать ему те места, которые относятся к его критике.

Вы попросили меня прокомментировать замечания о моих стихах и в особенности о «Савитри», сделанные вашим другом Х. Но, во-первых, это не совсем принято, чтобы поэт критиковал критику своих критиков, хотя кто-то, возможно, так делал; поэт пишет ради собственного удовольствия, ради наслаждения процессом творчества или ради самовыражения. Он дарит свой труд скорее не современникам, а будущим читателям, чтобы те его признали или отвергли и чтобы оценивали и судили в меру своего понимания или удовольствия. Что до современников, то тут вернее было бы сказать, что поэт швыряет свои стихи в лицо всему свету, оставляя тому либо возмущаться будто пощечиной – как это было с ранними стихами Вордсворта и Китса, – либо же принимать их недолго, но зато благосклонно, как бывало в древности с великими афинскими и римскими поэтами, а в менее отдаленные времена – с Шекспиром и Теннисоном. Потомки далеко не всегда подтверждают вердикт современников – очень часто они отвергают, забывают или же презирают автора, увенчанного современниками, и возносят того, кого современники либо недооценили, либо вовсе не замечали. Потому для поэта единственно верный выход – идти своим путем, не обращая внимания на похвалы и упреки критиков; отвечать же на них – не его дело. Кроме того, вы попросили меня исправить неверный ход мыслей вашего друга; но как определить, что верно и что неверно, если критическое суждение обычно строится в рамках личности критика, его характера, эстетических вкусов или ценностей, правил и канонов, укоренившихся в его сознании в соответствии с его точкой зрения, откуда его ум и берет обоснования для критических оценок; то, что верно для него, может показаться неверным для человека с иным характером, иными эстетическими взглядами, иной точкой зрения. Суждения вашего друга – судя по тому, как он сам их излагает – выглядят обусловленными характером его восприимчивости, прекрасно сбалансированной внутри своих рамок, но и ограниченной своими рамками; он открыт и восприимчив к одним стихам, но закрыт для других, и потому он к ним холоден или излишне требователен. Это вполне объясняет разницу в его реакции на два стихотворения («Падение» и «Огненный ветер» [135] ), которыми он не устает восхищаться, и на «Савитри». Но, поскольку вы меня попросили, я – исключительно для вас – более-менее подробно прокомментирую его комментарии и порассуждаю над его рассуждениями. Ответ, вероятно, выйдет довольно пространным; поскольку если уж браться отвечать на такие вопросы, то ответ должен быть ясным и продуманным. Также, вероятно, мне придется кое-что пояснить о природе и замысле своей поэмы и о технике, вырисовывавшейся из новизны ее природы и замысла.

Давайте разберемся сначала с теми некоторыми деталями, на которых он заостряет внимание, чтобы они больше нам не мешали. Те подробно изложенные умопостроения, которые он выстраивает как базу для своих оценок, кажутся мне в большинстве своем безосновательными и надуманными, они лишены понимания и оттого не имеют силы, и если где-то для какой-то системы приемлемы, то не здесь. Возьмем, к примеру, как он нападает на мои предложные обороты. Тут он, по-моему, пал жертвой своей одержимости грамматикой и под флагом борьбы против смещений смешал в ту же кучу еще несколько оборотов, которые отнюдь не принадлежат к этой категории. В строчке: