— Добро, — соглашается боцман. — Пойду, пожалуй.

Он выходят из рубки, снова лезет в форпик, в трюм, вылезает из трюма, идет на бак, стучит сапогом по буксирному тросу. Потом боцман закуривает и смотрит на серое, в крупной зыби море.

Александр сидит у стола на диване. С противоположной стороны сидит Неле. Он пьет мало. Неле очень стесняет его своим присутствием. Удовольствия не получается, она совсем не похожа на других женщин. В ней есть что-то мужское, сильное, подавляющее чужую волю. И как это Васька с ней валандается? Говорить с ней невозможно. Она мыслит, как логическая машина, замечает любую фальшь, двумя словами ставит человека в глупое положение. Посмотреть на нее с чисто мужской точки зрения у Александра не хватает смелости. Впервые в жизни. Молчать тоже неудобно. Подумает, что совсем дурак.

— Зря вы не пьете, — говорит он. — Шампанское — это специальный дамский напиток. Хотя бы попробуйте.

— Вы стесняетесь пить в обществе трезвого человека?

— Мне все равно. Но приятнее пить вместе. Он отпивает полрюмки рома и ест булку с маслом, чтобы не пьянеть. Черт знает что такое. До чего дожил!

— Кем вы служите на пароходе? — спрашивает Неле.

Ему очень хочется сказать, что он — старший помощник капитана. Она ведь все равно не узнает. Но Александр боится ее понимающей усмешки и, вздыхая, говорит правду:

— Пока третьим помощником. Переведут во вторые, когда второй уйдет на пенсию. В нашей системе трудно расти. Судов мало, штурманов много. Торговлишка с капиталистами — так себе. Вот и держатся за место.

— А если талантливый молодой штурман работает третьим помощником, его тоже не переводят во вторые, пока кто-нибудь не уйдет на пенсию?

— А кто заметит, что он талантливый? Для этого надо быть нахальным. Держать себя на виду у начальства. Не каждый способен...

— Плохие дела у вас во флоте, — вздыхает Неле. Скромному штурману нет возможности выбиться в люди.

— А третий помощник — не человек?

— He придирайтесь к словам, Саша. Вы же сами стремитесь выбиться во вторые помощники. С другой стороны, вы упорно держитесь за место третьего. Август, например, в прошлом году покинул транспорт, на котором он был третьим и плавал за границу. Он перешел вторым помощником на «Нептун». Я уверена, что он будет старшим раньше, чем вы станете вторым.

— Ваш Август, конечно, гений, — уныло говорит Александр. — А мне не дано. Я доволен своим местом. Я люблю работать при галстуке. Надевать ватник и полуболотные сапоги мне неохота.

— Рановато вы привыкли работать в галстуке.

Александр допивает ром и поднимается.

— Этот разговор ни к чему. Каждый живет как понимает. Втолковывать ему инородные истины бесполезно. Я не стал лучше сегодня.

— Встречи с вами для людей вредны, — обобщает Неле. — Вы создаете отвратительное впечатление о флоте и моряках.

Она поднимается со стула. Александр подходит вплотную.

— Думайте, как вам удобнее. Я не считаю, что я отвратителен. Мои друзья тоже так не считают. Но я на вас не обижен. Женщине многое прощается. Тем более красивой. Я еще ни разу не целовал милиционера...

Он резко обнимает Неле, тычется губами ей в щеку — и тут же падает на спину.

— И вероятно, никогда не поцелуете, — усмехается Неле.

Александр поднимается, морщась от боли. Он подходит к столу и выпивает еще рюмку.

— Ваське здорово повезло, — говорит он. — О такой женщине можно только мечтать. Ну, я кланяюсь.

Он выходит в прихожую. Неле идет за ним. Одевшись, он подает ей руку.

— Встреча с вами принесла мне пользу, — говорит он, прощаясь. — Хотя еще и не знаю какую. Очень вам благодарен.

— Я рада, — говорит Неле, — если это правда. Что передать ему?

— Передайте, что я ему сегодня немного позавидовал. И умоляю, не рассказывайте, какой я был скотиной. Хорошо?

— Ладно, — усмехается Неле. — Я не болтлива.

Игорь окончательно просыпается уже на мостике. К своему удивлению, он чувствует, что руки и ноги работают нормально, пальцы не отвалились, нос и уши на месте. И насморка лет. Только все мышцы болят, как будто он целую ночь таскал мешки с крупой. Он уже предвкушает, какую гордую повесть можно будет написать в Ленинград студентке Эллочке. Она все еще не верит, что он настоящий штурман, и удивляется, широко раскрывая глаза: «Гарик, неужели ты корабли водить можешь?»

Теперь он напишет ей, что стоял больше двух часов на самом верхнем мостике и делал самое важное дело — освещал прожектором аварийное... нет, гибнущее судно. Днем эту работу выполняло бы солнце... Глядя на море, которое всегда настраивает на серьезные мысли, Игорь задумывается: а точно ли он делал самое важное? Пожалуй, самое важное дело делал все-таки капитан. На место Игоря можно было бы поставить кого-нибудь другого, а вот вместо капитана никого не поставишь. Придется написать, что они вместе с капитаном делали самое важное дело. Но море, серое, холодное и суровое, напоминает Игорю, что он еще не все продумал до конца. «Придется написать и об Августе Эдуардовиче, — думает Игорь, — как он стоял вахту, потом три часа по пояс в воде уродовался с буксиром, а потом еще отстоял за меня два часа вахты». Далее Игорь вспоминает старшего помощника, боцмана, матросов — и ужасается: какое длинное получится письмо! И роль его уже не выглядит самой важной. Вообще, ни у кого не получается самой важной роли. И ни без кого нельзя обойтись. Игорь ловит себя на мысли, что ему больше нравится поведение других людей, чем свое собственное. Сам он, откровенно говоря, едва вынес такой пустяк, как простоять два часа на мостике, да еще в полушубке. Игорь задумывается: стоит ли тогда вообще писать письмо? Ну конечно, стоит. Работать с такими людьми — тоже большая честь. И почему их никто не знает? Ведь перед таким человеком, как капитан Каховский, надо на улице шапку ломать! А он идет в своем потертом кожаном пальтишке, и никто даже не посторонится...