– Здесь, – скомандовал Не Онисимов.

Таксист остановил машину возле его подъезда.

– Спать хочу, – поделился Не Онисимов, расплачиваясь. – Пятые сутки не сплю. Сейчас приду и засну как убитый.

Мы выбрались из такси. Таксист с удивлением посмотрел на Не Онисимова в одеяле. Интересно, что он подумал…

Я направилась к своему подъезду.

– Куда? – окликнул Не Онисимов. – Ко мне…

Он подзывал меня, как собаку. И я подошла к нему, как собака, с той же степенью доверия и простодушия.

– Но вы же ляжете спать, – напомнила я.

– Ну и что? И вы ляжете спать. У вас даже одеяло с собой. Под свое одеяло и ляжете.

Не Онисимов взял меня за руку и повел за собой.

– Я не могу спать без ночной рубашки, – слабо сопротивлялась я.

– Ничем не могу помочь. У меня нет женских вещей. Ляжете в платье.

Мы вошли в лифт. Не Онисимов припал затылком к стене и закрыл глаза. Он засыпал на ходу, как лошадь. Вернее, как конь. Я нажала нужную кнопку. Этаж я знала, поскольку мы были соседи и жили на одном уровне.

Я подвела Не Онисимова прямо к его двери. Не просыпаясь окончательно, он стал отпирать, но ключ не поворачивался.

– Что за черт! – удивился Не Онисимов.

С той стороны послышался шорох. Дверь распахнулась. На пороге стоял патлатый, красноклетчатый безвозрастный человек. Я догадалась, что это муж Аллы. Ему можно было дать и тридцать лет, и пятьдесят. Либо ему было тридцать – и он плохо выглядел, что естественно в его ситуации. Либо ему уже стукнуло полтинник, но выглядел он очень хорошо.

– Вы еще здесь? – не удивился Не Онисимов.

– А где же мне быть? – в свою очередь, удивился мужчина.

Мы стояли и смотрели друг на друга.

– Вы проходите, – пригласил муж. – Раздевайтесь.

Мы прошли и разделись. Не Онисимов скинул одеяло, потер задубевшие руки. Лицо его было утомленным и счастливым одновременно. И он был хорош, как Алеша Попович после сражения с татарами.

– Доставайте свой коньяк, – распорядился Не Онисимов. – Теперь можем его выпить. Имеем право. Заработали.

– Так я уже выпил, – растерялся муж. – Вы бы еще дольше гуляли.

– Весь? – удивился Не Онисимов.

– Ну весь, конечно… – виновато подтвердил муж. – Я ждал, ждал…

– Тогда идите домой, – отпустил Не Онисимов и снова потер руки, как человек, которому что-то удалось. Этим «что-то» у Не Онисимова была операция. А операция – итог всей предыдущей жизни. Не Онисимову удалась его жизнь. Не больше и не меньше. – Идите домой.

– Я? – переспросил муж и ткнул пальцем в свою красноклетчатую грудь.

– Оба. И вы тоже, – он обернулся ко мне. – Нормально разденетесь и будете спать нормально. Все-таки одетой спать неудобно.

– А почему вы меня прогоняете?

– Потому что вы мне не нравитесь.

Он подошел ко мне. Снял с меня очки. Стал рассматривать мое близорукое лицо, как будто гладил глазами.

Мое сердце сделало кульбит, мягко стронулось с места и поплыло, как в состоянии невесомости.

– По-моему, я вас уже где-то видел…

– Конечно, видели. Мы же соседи…

– Нет. Раньше.

Может быть, тогда, за спинами. За смеющимся широким лицом Ритки Носиковой.

– Мне не хочется спускаться и подниматься. Можно, я уйду через балкон?

– Можно, – разрешил Не Онисимов. – Но я вам помогу.

Мы вышли на балкон. Он подал мне свою сильную, красивую, талантливую руку. Я оперлась на нее. Уверенно встала на балконные перильца.

Город спал и смотрел предрассветные сны.

Сколько раз в своей жизни я протягивала руку помощи и скольким людям. А когда помощь понадобилась мне, их не было рядом. Рядом случился незнакомый человек, совершенно случайно свалившийся на голову. Значит, принцип «ты мне, я тебе» не срабатывает, потому что добpo бескорыстно. Ты мне, я другому, другой третьему – и так далее во времени и пространстве. И чтобы цепочка не прерывалась.

Муж Аллы вышел на балкон, заботливо накрыл Не Онисимова моим одеялом. Муж опекал Не Онисимова. Не Онисимов поддерживал меня. Я – Аллу, Алла – все человечество, а человечество, даст Бог, протянет руку мужу. И тогда весь мир замкнется в едином хороводе.

Небо посветлело, из черного стало серым, и луна, потеряв шикарный выгодный фон, полиняла и уже никак не выглядела: ни хорошо, ни плохо. Дома как будто окунулись в проявитель. Стены стали светлые, а окна темные. И казалось, что за каждым окном спит по гению или даже по нескольку гениев сразу.