– Да. Мы не договаривались.

– Это понятно. Это можно не объяснять.

– Я не хотел его видеть. Дело в том, что я убил его жену.

Это был неожиданный поворот типичной ситуации. Я надела очки и, прозрев, глядела на моего незваного гостя.

– Из ревности? – спросила я.

– Я врач. Хирург. Я сделал ей операцию.

– Ах, вот что… Неудачная работа. Брак. Ну что ж… Это бывает во всяком деле.

– Неудачная работа? Это операция века! Такую операцию делал только Дебейки! Вы слышали это имя?

– Нет, – созналась я.

Не Онисимов с презрением посмотрел на меня, как будто Дебейки – это Шекспир. Я, кстати, и Шекспира тоже не читаю. Я смотрю его в театрах.

– Дебейки – первый хирург в мире, который предложил вшивать в сердце клапан из тефлона. До этого были шариковые клапаны, шарик выполнял роль непосредственного клапана, но он так стучал, что человек напоминал заведенные часы. Тикал на пять метров вокруг. Потом были лепестковые клапаны, потом пытались приживить клапан от свиньи. Дебейки первый предложил тефлон. Знаете, что такое тефлон?

– Нет.

– Вы ничего не знаете. Это сверхпрочный синтетический материал, из него делают сковородки, на которых можно жарить без масла. Тефлоновый клапан практически не изнашивается.

«Как первая любовь», – подумала я. Если бы того фараона оперировал Дебейки, то сейчас нашли бы мед и клапан.

– Вы вшили такой же клапан? – догадалась я.

– Не вшил. Вклеил. Я пошел дальше Дебейки. Я пять лет вместе с учеными разрабатывал органический клей, который потом постепенно рассасывается. Клапан вживляется без единого шва, без травмы сердечной мышцы. А главное – время. Раньше такая операция шла пять часов. А теперь сорок минут. Как при удалении аппендикса. Я шагнул на сто лет вперед. Я практически избавил людей от страха перед сердечными заболеваниями. Сердца можно будет ремонтировать, как моторы в ремонтных мастерских. Я звонил Дебейки. Он меня ждет вместе с моей больной. А она не выздоравливает.

– Почему?

– Не борется. Говорит, что устала. А когда человек не хочет жить – это смертельно опасно. Потому что все здесь. – Не Онисимов постучал пальцем по виску. – У меня был случай: я оперировал очень тяжелую язву, совершенно не верил в успех. Больной – шофер грузовика, обслуживал рыбный холодильник. Ел одну рыбу, как кот. И пил, по-моему… Но это не важно. Я боялся, что он умрет на столе. Но обошлось. Довел операцию до конца. Через час пошел посмотреть его в реанимации, а койка пуста. Я заглянул под койку: думал, упал. Никого нет. Побежали искать. Я захожу в туалет, смотрю – он сидит и курит. Мозг не принял тяжести агрессии. И, представляете, он выздоровел… А здесь… Такая операция в Америке стоила бы полтора миллиона долларов.

Не Онисимов налил себе шампанского и выпил.

– Хотите? – предложил он мне, хотя предлагать должна была я, а не он.

– Спасибо. – Я села к столу.

Не Онисимов тоже сел, но пить не стал, а, подперев лицо рукой, застыл в скорбной позе.

Я посмотрела на его невзрослую макушку, и в мое сердце вошла игла жалости.

– Но ведь вы ни при чем, – с убеждением сказала я. – Вы сделали все, что от вас зависело. А как она… это уж ее дело.

– Операция сама по себе, в отрыве от больного, не существует. Лучше пусть он выживет после плохой операции, чем умрет после хорошей… А тут еще муж пришел «спасибо» говорить. Коньяк принес. Французский.

– Значит, это ваша квартира? – удивилась я.

– Конечно. Я живу в соседнем подъезде.

– Я вас никогда не видела.

– И я тоже никогда вас не видел.

– А муж, значит, у вас сидит?

– Не знаю. Наверное.

– А почему нельзя было уйти через дверь?

– Неудобно уходить, когда к тебе пришел человек. А так я просто исчез. Без объяснений. Одно дело уйти, другое дело исчезнуть.

– И все-таки неудобно, – возразила я. – Вы должны вернуться.

– Я должен быть в больнице.

– А который час? – не поняла я.

– Это не важно. Я должен быть возле нее. Вернее, не должен. Я просто не могу быть ни в каком другом месте.

– Так идите…

– Я не могу вас бросить.

– Почему?

– Я уже сказал: вы мне не нравитесь.

– Но вы же не можете быть сразу в двух местах.

– Пойдемте со мной, – попросил Не Онисимов.

Я надела поверх свадебного платья дубленый халат. Сняла золотые босоножки и сунула ноги в валенки. Не Онисимов был в свитере и джинсах. В чем исчез, в том и остался.

– Дать вам что-нибудь? – спросила я.

– А что у вас есть?

– Ничего. У меня нет мужских вещей.

– Тогда одеяло, – нашелся Не Онисимов. – Одеяло у вас есть?

Одеял у меня было два. Одно пуховое. Другое ватное.

Я вынесла пуховое одеяло, поскольку оно было легче. Не Онисимов накрылся им с головой.

Одеяло ему очень шло.

Больница состояла из нескольких белых корпусов, и в темноте казалось, что корпуса в медицинских халатах.

Мы вошли в одну из дверей, стали подниматься на второй этаж.

– А почему меняют клапаны? – спросила я.

– Старый приходит в негодность. У нее был такой клапан, что я не понимал, как она вообще жила.

– А отчего они портятся?

– Не «они», а он. Митральный клапан. Между предсердием и желудочком.

– А почему он приходит в негодность? От переживаний?

– От ревматических атак.

– А что это за атака?

– Вы же не врач. Вы не поймете.

Мы вошли в кабинет. Не Онисимов сбросил одеяло на диван, достал из шкафа халат. Вышел из кабинета, но тут же вернулся.

– Идемте со мной! – велел он. Видимо, боялся оставить меня без присмотра.

В коридоре горел слабый свет. Было пустынно. Больные спали в своих палатах. «И тихо, как вода в сосуде, стояла жизнь во сне». Я пропустила «ее». «Жизнь ее во сне».

Она – не спала. Она лежала в одиночной палате. Смотрела над собой. Возраст ее не читался совершенно, что-то от двадцати до пятидесяти. Не меньше двадцати и не больше пятидесяти. Она смотрела над собой пустыми глазами и никак не отреагировала на наше появление.

– Алла! – позвал Не Онисимов.

Она продолжала смотреть над собой.

Не Онисимов приподнял от груди ее слабую руку и стал слушать пульс. Потом вернул руку на место.

– Алла! – тихо взмолился Не Онисимов. – Ну пожалуйста…

Алла не слышала. Или не желала слышать. От нее исходил вселенский холод равнодушия.

Не Онисимов хотел что-то сказать, но не смог. Повернулся и, как слепой, вышел из палаты. Мне показалось: он пошел и заплакал. Он даже меня забыл в отчаянии.

Игла жалости пронзила меня насквозь.

– Ну пожалуйста… – тихо повторила я и села на край постели.

Я села так, чтобы попасть в направление ее взгляда. В прямом смысле слова: попасться ей на глаза. Она увидела меня в белом свадебном платье и валенках и, видимо, решила, что это явилась Смерть в таком странном обличье, но даже Смерть ее не заинтересовала.

– Я понимаю вас, – горячо зашептала я. – Понимаю… Вы так долго мучились… Непонятно, как вы вообще жили. Вы устали и хотите отдохнуть любой ценой. Пусть даже вечным сном. Вы хотите отдохнуть от боли, от людей, от всего, что есть жизнь, потому что ваша жизнь – это сплошные атаки. Невозможно так давно и так долго страдать. Вы надорвались. В вас лопнула пружина. Я понимаю. Но, Алла… Вы же не одна. За вами стоит ваш врач, который вас починил. За вами сотни, тысячи больных людей, для которых необходимо ваше выздоровление как гарантия. За вами Дебейки, который вас ждет, и вся Америка. Там ведь тоже люди болеют. Там, между прочим, такая операция стоит полтора миллиона долларов. Ее может позволить себе только миллионер, да и то не каждый. А вам сделали бесплатно. А вы еще… кочевряжитесь. Ну хорошо, вам, может быть, наплевать на человечество, и на Америку, и на Дебейки, вы их не знаете. Но ведь за вами близкие люди. Ваш муж сидит сейчас, не спит, с ума сходит. Да вы просто не имеете права… Вы меня слышите?

– Кто вы? – тихо спросила Алла.

– Никто, – сказала я.

– Вы мне не кажетесь?

– Нет. Я есть.

Я низко наклонилась над Аллой, и мои очки упали на ее лицо. Алла оторвала от груди свою руку, поднесла к моим очкам и надела их на себя.

– Действительно… – проговорила она. – Вот теперь я вас вижу.

Она меня видела и слышала, и это вдохновило меня до озноба. Я совершенно забыла о себе и о той причине, о которой я не хотела распространяться. Была только эта палата, эти проявившиеся глаза и Не Онисимов за стеной.

– Нельзя думать только о себе… Только себя любить. Только себя жалеть. Иначе нарушится центровка.

– Что нарушится? – спросила Алла.

– Все нарушится. Во всей Солнечной системе. Вы не имеете права!

– Что вы от меня хотите? – слабо спросила Алла.

– Чтобы вы пошли в туалет.

– Зачем?

– Покурить.

– Мне не хочется. И я не могу.

– А вы не знаете: можете вы или нет. Человек не знает своих возможностей.

Я обняла Аллу за плечи и стала ее приподнимать. Она ухватилась за мою шею и стала мне помогать.

– У меня клапан не оторвется? – спросила Алла. Она испугалась за свою жизнь, и это был хороший симптом.

– Не оторвется, – заверила я. – Но удивится.

Она встала. Мы обнялись и медленно вышли из палаты в коридор. На мне было белое свадебное платье, на Алле белая больничная рубаха с печатью на спине. Мы медленно продвигались, обнявшись, как привидения, и мне казалось, что если мы подпрыгнем, то взлетим и поплывем. Ее слабость перетекала в меня, а в нее – моя радость, та самая, которую я люблю больше всего на свете и от которой мне хотелось бы умереть.

Но сейчас мне не хотелось умирать. Мое деловое настроение пропало, улетучилось. Я хотела одного: идти вот так, обнявшись, и, как бабочку в ладошке, нести эту чужую хрупкую жизнь.

Коридор был по-прежнему пуст. Медсестра кемарила на диванчике. Уютно тикал будильник, и его мерное тиканье сверчка разносилось по всему коридору.

Из кабинета вышел Не Онисимов. Увидел нас.

Офонарел, вот уж действительно по-настоящему. У него сегодня был день офонаренный.

– Добрый вечер, – поздоровалась Алла, хотя было уже почти утро.

– А… что вы здесь делаете? – только и мог вымолвить Не Онисимов.

– Покурить идем, – сказала я.

Не Онисимов метнулся к нам. Взял руку Аллы, стал слушать пульс. Потом обернул ко мне потрясенное лицо и спросил:

– Слушайте, а что вы сделали?

Зазвонил будильник. Было шесть часов утра. Время первых уколов.

Медсестра поднялась с дивана. Она была широкая, в круглых очках, какая-то лесная, похожая на Ухти-Тухти. В детстве я слышала эту сказку, но кто такая Ухти-Тухти, так и не поняла до сих пор. То ли курица, то ли еж.