– Если ты считаешь, – сказал он не без угрозы, – что управлять скаковыми конюшнями так же просто, как продавать антикварные вещи, ты сильно ошибаешься.

– Я больше не занимаюсь антиквариатом, – спокойно ответил я. Как будто он этого не знал.

– Это два принципиально разных дела, – заявил он – Любое дело подчиняется одним и тем же принципам.

– Чушь.

– Необходимо установить реальные цены и удовлетворить спрос покупателей.

– Не думаю, что тебе удастся удовлетворить спрос на фаворитов. – Голос его звучал презрительно.

– Почему же, – скромно ответил я. – Не вижу ничего сложного.

– Вот как? – ледяным тоном осведомился он. – Ты действительно так думаешь?

– Да. Если только ты поможешь советами. Он окинул меня долгим взглядом, пытаясь подыскать подходящий ответ. Зрачки его серых глаз сузились в точки. Челюсть расслабилась.

– Ты должен найти замену, – сказал он чуть заплетающимся языком.

Я неопределенно мотнул головой, и наш спор на сегодняшний день закончился. Потом он начал расспрашивать о проездках, по-видимому забыв, что считает меня некомпетентным в этом вопросе, и внимательно выслушал мой отчет о нагрузках по интенсивности и дистанции. Когда через некоторое время я собрался уходить, он опять спал.

* * *

Я вложил ключ в замочную скважину своей собственной квартиры в Хэмпстеде и открыл дверь. Голос Джилли гулко разнесся по прихожей:

– Я в спальне.

Мне не удалось удержаться от улыбки. Джилли красила стены.

– Думала, ты не придешь сегодня вечером, – сказала она, подставляя лицо для поцелуя и разводя руки в стороны, чтобы не испачкать меня краской. На лбу у нее сиял светло-желтый мазок, блестящие каштановые волосы запылились, но она была в хорошем настроении и прекрасно выглядела. Несмотря на свои тридцать шесть лет, Джилли имела замечательную фигуру, которой могла позавидовать любая манекенщица, и во взгляде ее серо-зеленых глаз сквозил незаурядный ум – Как тебе нравится этот цвет? – спросила она. – А еще я купила коричневый с зеленым ковер и совершенно жуткие, розовые в полоску, занавески.

– Ты шутишь.

– Колер просто восхитительный.

– Э-э-э... – сказал я, и она весело рассмеялась. Когда Джилли переехала жить ко мне, моя квартира была выдержана в строгом вкусе: белые стены, голубые шторы, старинная полированная мебель. Она не стала заниматься перестановкой, но Шаратон и Чиппендейл <Знаменитые мебельные мастера XVIII в> перевернулись бы в гробу, увидев заново отремонтированную комнату, где стояли произведения их рук.

– Ты очень устало выглядишь, – сказала она. – Хочешь кофе?

– И сандвич, если дома есть хлеб. Она задумалась:

– Где-то должны быть хрустящие хлебцы. Джилли вечно сидела на диетах, это выражалось в том, что она просто переставала делать покупки. В результате мы все время ходили по ресторанам, и, естественно, эффект от ее диет получался обратным задуманному.

Она внимательно выслушивала мои рассуждения по поводу протеинов, содержащихся в яйцах и сыре, и со счастливым выражением на лице продолжала уплетать все подряд, заставляя меня усомниться в том, что ей действительно хочется обладать фигурой, достойной первого приза на конкурсе красоты. Она серьезно садилась на диету лишь в том случае, если действительно начинала полнеть, и тогда скидывала несколько килограммов. Она это могла, если хотела. Что, впрочем, случалось крайне редко.

– Как отец? – спросила она, когда я прожевывал очередную порцию хрустящего хлебца со свежими помидорами, нарезанными кружочками.

– У него сильные боли.

– Неужели врачи не могут их снять?

– Почему же. Сестра сказала мне сегодня, что через день-два все будет в порядке. Врачи больше не беспокоятся за его ногу. Рана заживает, и скоро ему станет легче.

– Ведь он уже не молод. – Я кивнул.

– Шестьдесят семь.

– В этом возрасте кости долго срастаются.

– Гм-м...

– Ты уже подыскал кого-нибудь на его место?

– Нет. Я сам решил остаться.

– Вот это да, – сказала она. – Впрочем, я могла бы и раньше догадаться.

Я вопросительно посмотрел на нее, перестав жевать.

– Тебя хлебом не корми, только дай доказать самому себе, что ты любое дело осилишь.

– Только не это, – с чувством сказал я.

– Ты не будешь пользоваться в конюшнях популярностью, – предсказала Джилли, – доведешь отца до сердечного приступа и добьешься колоссальных успехов.

– Первое – верно, второе – тоже, третье – мимо цели.

– Для тебя нет ничего невозможного. – Она с улыбкой покачала головой и налила мне рюмку превосходного “Шато Лафита” 1961 года, которым святотатственно запивала любую пищу, от черной икры до тушеных бобов. Когда мы стали жить вместе, я сначала решил, что все ее имущество состоит из меховых курток и ящиков с вином, которые она унаследовала от отца с матерью, погибших в Марокко при землетрясении. Куртки она продала, потому что пришла к выводу, что они ее полнят, а вино постепенно, по рюмке, исчезало из пыльных бутылок, за каждую из которых торговцы этим товаром готовы были заложить душу дьяволу.