– Глупости, - резко, даже, пожалуй, чересчур резко ответила Яританна, отдёргивая подальше от травницы руку с нежданной находкой.
– Я понятия не имею, как оно оказалось в моём кармане, и твои инсинуации в мой адрес мне откровенно неприятны!

В первый момент Алеандр даже слегка испугалась: в состоянии крайнего раздражения Яританна, побаивающаяся применять силу, чтобы не схлопотать сдачи, вполне могла покалечить ближнего своего исключительно от избытка эмоций. Обиженно поджав губы, травница тряхнула головой и со всем возможным достоинством взгромоздилась на тюки, проигнорировав, как Чаронит, так и странный полувздох-полувсхлип откуда-то из-под поклажи.

– Страшненькое какое-то, - очень правдоподобно изобразив безразличие, заметила Алеандр, когда Яританна без особого изящества взгромоздилась рядом и принялась рассматривать свою недавнюю находку.

Кольцо оказалось неправдоподобно тяжёлым, массивным и неудобным, даже для мужской руки. Литую основу перевивало несколько плохо обработанных полос потёртого металла, свивающихся на слегка приплюснутой стороне в абстрактное изображение скалящегося зверя. Несмотря на приличное состояние и отсутствие явных следов разрушения, выглядело оно всё-таки безвкусно и грубо. Лишь две глубокие царапины свидетельствовали о том, что его вообще когда-то надевали. Тем не менее, было в нём что-то отталкивающее и привлекающее одновременно, как в ископаемых артефактах, что сочетают в себе наивную примитивность и неуловимую возвышенность.

– Как духовник и дипломированный эксперт, могу точно заявить, что на этом перстне лежит родовое проклятье!
– нарочито громко продекламировала Чаронит.
– Скорее всего, безденежья или безбрачия. До конца определюсь в лаборатории.

– Что ты творишь?
– раздражённо зашипела Алеандр, едва сдерживаясь, чтобы не стукнуть подругу, что упорно не желала прятать компрометирующую находку.
– Хочешь, чтобы нам ещё и воровство приписали, а потом всем скопом сдали страже, приписав все дорожные издержки и порчу?

– Напротив, - хищно улыбнулась девушка, самодовольно привешивая слишком массивный для себя перстень на шнурок к остальным своим походным "сокровищам".
– Теперь если за ним кто и подойдёт, то только настоящий хозяин и то, не факт. Какому авантюристу или пройдохе захочется ради мелкой мести с проклятьем связываться?

– Вот, я иногда думаю, - медленно и как-то настороженно протянула Эл, неосознанно отодвигаясь от ликующей подруги, - не накладывает ли общение с духами всяких шарлатанов отпечаток на личности будущих духовидцев?

Потенциальная преступница, чей взгляд в момент придумывания каверз не слишком отличался от взгляда одержимых, лишь самодовольно задрала подбородок и как-то совсем недобро улыбнулась.

***** ***** ***** ***** *****

– Да вы, уважаемый Старший Мастер, - хам!
– громогласно вскричал невысокий, страдающий хронической отдышкой представитель Оракулов, от чего его второй подбородок, кажущийся сосредоточием презентабельности и густого баса, возмущённо всколыхнулся.

Переполнявшее его негодование находило выход в обильном липком поте, выступавшем сквозь морщины на лбу. Когда капли собирались вместе, готовые дорожками сбежать по одутловатым щекам, почтенный Мастер выуживал из расшитого пурпурным бисером нагрудного кармана невообразимых размеров платок и торопливо промакивал влагу, не забывая по привычке мажорной юности щегольски отставлять пухленький мизинец. Если же господин Кущин нервничал особенно сильно, его руки начинали слегка трястись, и часто случалось так, что батистовый платок возвращался не на положенное место, а в любой попавшийся карман, будь то свой или чужой. Не раз после заседаний Совета кто-нибудь из почтенных Старших Мастеров обнаруживал в своих пиджаках и камзолах лишние предметы. В этот раз Дилеону Паулиговичу рука отказала значительно неудачнее, опустив неизменный платок прямо в чашку с заблаговременно поданным успокоительным настоем.

Волновался почтенный мэтр, получивший свою должность в наследство от талантливой и беспринципной мамаши, бывшей на протяжении пяти лет ещё и царской фавориткой, не столь безосновательно. Каким бы ни был обсуждаемый вопрос, при желании его всегда можно было свести к вечному как мир тезису "нас оракулы не предупредили", после чего следовала бы череда бесконечных разбирательств относительно дополнительного финансирования и трёх растянутых до невозможного программ развития малых и средних гадальных организаций. Вечные, передаваемые от поколений к поколению чиновничьи вопросы, ответов на которые у скромного Мастера с недвижимостью за границей не было.

– Я - хам?
– подскочил в своей излюбленной импульсивной манере Старший Мастер-Накопитель, которому было адресовано обвинение.

По специфике своей специализации он должен был бы выделяться спокойствием, размеренностью и некоторой меланхоличностью, позволяющей худо-бедно справляться с бесконечной монотонностью однообразных символов и почти нефункционирующих формул и заклятий. Даже его внешность вся серовато-непрезентабельная идеально подходила для данного рода занятий. Среднего роста, средней комплекции и того среднего непередаваемого возраста, что наступает у мужчин в лет сорок-сорок пять и длиться до второго обширного инфаркта, он обладал невыразительными чертами лица, припорошёнными сединой редкими волосами и большими слегка мутноватыми глазами ведомой на убой коровы. Однако стоило этому невыразительному созданию открыть рот, сияя ослепительным блеском фарфоровых зубов, как все окружающие попадали под раздачу вне зависимости от степени своей вовлеченности. В эти моменты Атон Сигурдович, добропорядочный семьянин, преданный блюститель прав чародеев, патриот и по всем отчётам чрезвычайно ответственный налогоплательщик, преображался. Согнутая от длительного сидения за столом спина распрямлялась, щуплая грудь по-петушиному выгибалась колесом, от чего сероватая кожа на шее натягивалась, заостряя черты лица неприятной гримасой. Резкий, словно ломающийся голос вообще казался прикреплённым извне, и при повышении тона едва не травмировал слушателей. В случае, когда этого не делал голос, Старший Мастер вполне мог восполнить эффект за счёт своей активной жестикуляции. Как правило, поэтому вступать в перепалки с ним добровольно никто не рвался, поддерживая его представления о собственной значимости.