– Извините, – буркнуло плоское лицо нового тюремщика, возникшего в проеме двери. – Там эмпаты приехали. Донора хотят выбирать, велели всех собрать.

– Ну так собирай! – рявкнул Р. Хоскин, недовольный, что «пациент» реагировал неправильно: молча сопел и таращился на свою ногу вместо того, чтобы кричать и каяться.

– Этот тоже нужен. Они у начальника списки взяли и всех поголовно пересчитывают.

– Включи мозги, чучело, – прошипел Р. Хоскин. – Скажи, что этот в лазарете, понос у него. И вообще, ты видишь, я работаю? Исчезни.

Но голова растворяться не желала.

– Так ведь даже из лазарета всех вытащили, – почти жалобно пропищал человек. – Только этого не хватает.

– Дьявол! – вскричал Р. Хоскин. – Мы что, первый раз эмпатов принимаем? Они всегда требуют всех показать. Знаю я эту песню. Одного, мол, не покажете, а вдруг у него такой эмоциональный фон, что всех остальных сидельцев перекроет. Чушь собачья. Отправь этих белых куда подальше.

– Вообще-то это не белые, – едва слышно сказало плоское лицо и почему-то покрылось пятнами.

Р. Хоскин встал, с лязгом бросил окровавленный нож на столешницу и упер кулаки в бока.

– Кого там еще принесло?

– Военных. Вернее, одного военного. Точнее ее. Когда она по списку двух человек не досчитала, такой скандал закатила, что пришлось начальство вызывать. А начальство что? В глазах эмпатов оно всегда хочет мягким и пушистым быть. Вот меня и послали этажи прочесывать. Хорошо, Ганс видел, как вы в допросную шли, а так бы я еще бегал.

Плоское лицо робко улыбнулось своей удачливости, но тут же приобрело обычное, пресное выражение.

– Принесло же их на мою голову, – посетовал Р. Хоскин уже более миролюбивым тоном. – Только работать начал. Ладно, бери, но глаз с него не спускай. Пойдешь с ними, Карл, а я пока кофе выпью. Все равно такого дохлого никто в доноры не возьмет. Только время потеряем, – и, обращаясь к Энки, добавил. – Иди подыши немного, но не надейся, что бинты твои рассосутся. Я их все равно из тебя повытаскиваю, если говорить не начнешь.

Выходя из допросной, Энки искренне пожелал Р. Хоскину захлебнуться кофе. Ведь случались же в его жизни чудесные явления. Например, разве не чудо – приезд этих военных?

Вопреки его ожиданиям, заключенных собрали не на тюремной площади, а в каком-то большом зале без окон, который по запаху пота, въевшемуся в стены, напоминал спортзал. Тусклая шеренга серых комбинезонов вытянулась у стены, и Энки подумал, что заключенных не так уж и много. Гораздо больше в зале находилось тюремщиков и людей в гражданском. Они бестолково перемещались с одного конца помещения в другой, создавая гвалт, гулко отдающийся под сводами высокого потолка.

К. Брум толкнул его в спину. Хромая, Энки подошел к крайнему человеку в шеренге и встал рядом. Теперь он был последним. «Давай, это твой шанс, – словно назойливая муха, жужжал советчик из прошлого. – Надо бежать сейчас, или Р. Хоскин нарежет из тебя ремней».

Энки тоскливо пересчитал охрану и сбился на двадцать четвертом. Бесперспективно. И до чего же есть хочется.

Наконец, глаза привыкли к «разноголосице» собравшихся и выделили двоих, которые держались обособленно. Они прохаживались вдоль линии заключенных, внимательно оглядывая каждого. «Неужели эмпаты?» – подумал он, равнодушно рассматривая пару. Мужчина был немолодым, плечистым и коренастым. Его длинные волосы были распущены, но он не стеснялся седины и будто даже выставлял ее напоказ. Незнакомец носил белый, приталенный плащ и сапоги на высоких каблуках. Движения человека были властны и неторопливы: он напоминал сытого домашнего котяру, который знает себе цену. На его фоне женщина была почти незаметна. Наверное, ее можно было назвать красивой, если бы не печать усталости на лице и странное выражение глаз, которое отпугивало и вызывало неприязнь. Пепельно-белый ежик ее коротких волос резко контрастировал с черным комбинезоном, перетянутым непонятными ремешками и подвязками. По мнению Энки, костюмчик дамы был несколько мешковат, так как скрывал все то, что могло добавить ей привлекательности – грудь и талию.

Заурядная внешность эмпатов его разочаровала. «А ты ожидал, что на ее лице будет написано: „Я эмпат – враг человечества“? – фыркнул голос из прошлого. – Лучше взгляни налево, там картинка поинтереснее».

Энки послушно посмотрел в указанную сторону и уставился в налитые кровью глаза Медведя, который стоял опасно близко, всего через три человека. Лицо верзилы было покрыто красными линиями затянувшихся рубцов, оставленных медицинским роботом, губы плотно сжимались – вряд ли они начнут улыбаться скоро. Но больше всего удивляло выражение его лица. Оно и при встрече было глупым, но сейчас физиономия громилы была охвачена каким-то непривычным, несвойственным ему чувством. Щеки дергались, плотно сомкнутая линия рта дрожала, на висках блестел пот. У выражения лица Медведя могло быть много названий, но больше всего оно походило на страх. «Неужели меня испугался?» – с затаенной надеждой подумал Энки, но взгляд, брошенный на соседа, развеял его фантазии. Обхватив себя руками за плечи, человек мелко трясся, словно пытался изобразить страстный танец. На его лице виднелся не страх, то был настоящий ужас. Энки наклонился, выглядывая вперед, и посмотрел на следующего заключенного. Поведение мужчины почти не отличалось от Медведя и его соседа – единственной разницей было то, что на его штанах расплывалось мокрое пятно, воняющее мочой.

– Опиши, что чувствуешь, – вдруг раздался над ухом требовательный голос. От неожиданности Энки едва не подпрыгнул. Он так увлекся разглядыванием непонятного поведения заключенных, что не заметил, как к нему подошла та самая женщина в черном комбинезоне.

Вблизи она оказалась выше его на голову, а ее лицо, еще издали показавшееся ему симпатичным, действительно, было красивым. «На самом деле, в ней нет ничего привлекательного, – некстати вмешался голос из прошлого. – Кожа обветренная, волос почти нет, ротик маленький, взгляд словно лезвие. А красивой она кажется потому, что тебе всегда нравились блондинки с большими глазами. Поверь мне, уж я-то знаю».