Р. Хоскин грохнул о металлический стол знакомый приборчик и придвинул его под нос Энки. Тот залез на стул с трудом и не собирался покидать его, по крайней мере, хотя бы минуту.

Энки заставил себя не улыбаться, хотя очень хотелось. При мысли о том, как охранники, засучив рукава, копаются в толчке, выуживая «открывашку», губы сами расползались в стороны. А старик оказался не только глазастым, но и болтливым. Зря он не догадался его припугнуть.

– Приемник, – повторил Энки, не помня уже, сколько раз произносил эти слова. Версия про «открывашку», которую он назвал первой, господам Р. Хоскину и К. Бруму отчего-то показалась оскорбительной, хотя и была чистой правдой. Другое дело, что он совершенно не помнил, как «открывашка» работала, и тем более, как ее удалось собрать. Знал лишь, что она делает и для чего предназначена, но почему и как функционирует – даже не догадывался. С его головой вообще творились странные вещи. Во всем теле горели крошечные костры, но боль была каким-то второстепенным чувством. Мозг острее реагировал на чувство голода, которое проснулось еще в камере и не хотело засыпать, несмотря на неподходящую для подобных ощущений обстановку.

«Во время стресса человек меньше всего думает о таких физических желаниях как голод», – убеждал себя Энки, но горячий кофе Р. Хоскина притягивал взгляд, словно самое великое сокровище мира. Впрочем, в тот момент оно таким и казалось – сокровищем.

– Если это приемник, то я – твоя мама, – просипел К. Брум и навис над ним, обдавая кислым запахом пота. У него было широкое скуластое лицо и ноздреватая кожа. Бычья, жилистая шея, виднеющаяся над жестким воротником, давно приобрела красный, почти алый оттенок.

– Я его в камере нашел, у старика под подушкой, – поспешно ответил Энки, помня, что случилось, когда в прошлый раз он молчал слишком долго. – Спросил, что за машинка. Дед ответил – приемник, мол, за примерное поведение положено. Я собирался его послушать, а тут в камеру «быки» заявились. От страха уронил приемник в толчок. Потом что-то с вашими дверями случилось, а тот мужик в решетках застрял. Я, конечно, погорячился, но меня вдруг такая ненависть охватила, что сам не свой сделался. Ну и поколотил его. Еще раз, пожалуйста, простите за беспорядки. Надеюсь, у вас хороший медблок, и вы быстро поставите верзилу на ноги.

Честно говоря, в душе он надеялся на обратное, но играть испуганного идиота было проще, чем героя.

– Ничего, ты у нас запоешь, – протянул Р. Хоскин. – Держи его, Карл.

К. Брум схватил Энки за волосы и нагнул ему голову. Энки непонимающе уставился на собственные колени, но когда Р. Хоскин вышел из-за стола и, придвинув стул, уселся рядом, нехорошее предчувствие превратилось в стойкое убеждение, что «хуже», которое он ожидал с начала допроса, все-таки случится.

– Значит так, – произнес тюремщик. – Дела твои плохи. Хоть тебя и нет в наших базах, но это не проблема, таких сейчас полно. Заведем тебе новые документы, и начнешь ты, брат, с грязного листа. Статья за содействие полукровкам нехорошая. Первые пять лет здесь киснуть будешь, а потом еще десять в эфталитовом источнике постоянным донором. Если, конечно, в первые пять лет не загнешься. Я ведь, после того как тут закончу, лично тебя к Медведю отведу. Он давно дожидается, кроватку уже приготовил. Только на этот раз мы камер слежения больше поставим, чтобы виднее было. Жизнь у нас, тюремной охраны, скучная, только так и развлекаемся. А уж на что посмотреть точно будет, Медведь своего не упустит. Правда, есть и другой вариант. Ты нам все рассказываешь, тебя возвращают в карцер, а потом переводят в другой отсек. От донорства в эфталитовых источников мы тебя не спасем, зато – никакого Медведя.

– Послушайте, а разве у вас нет допросных лабораторий? – вдруг спросил Энки, жалея, что идея не пришла ему в голову раньше. Может, тогда удалось бы обойтись без телесных повреждений? К тому же, мечтая вернуть память, он был совсем не против химикатов. Вдруг помогут?

– Отправьте меня туда, а? Зачем вам вся эта возня?

– Есть у нас такие комнаты, – почему-то скривился Р. Хоскин. – Только мне легче с тобой здесь пообщаться, чем возиться со всякими инъекциями, машинами, настройками… Управление там нечеловеческое, понимаешь?

– Ага, эмпаты делали, – хохотнул К. Брум, и Энки окатило смрадной волной изо рта тюремщика. Даже кофе не мог перебить зловоние чего-то остро-чесночного, принятого К. Брумом на ужин. Или обед – Энки давно потерялся во времени.

– Да ты не волнуйся, – сказал ему Р. Хоскин. – Если у нас с тобой ничего не получится, точно туда отправим. Но я больше люблю по старинке. Ручками и ножичком.

В пальцах тюремщика блеснуло острие перочинного ножа, которым он принялся разрезать брючину на колене Энки. К. Брум все еще держал его голову, и ему было хорошо видно, как лезвие рвет ткань. Он сглотнул.

– Лезвие туповато, – пожаловался Р. Хоскин, – но сойдет. Знаешь, что я сейчас сделаю?

– Глупость какую-нибудь, – прошептал Энки, теряясь в догадках, какую бы еще ложь «скормить» этим двоим.

– Глупостью было отправить тебя в тюремный медблок после поимки, – фыркнул Р. Хоскин. – Всегда считал, что заключенным такой уход не к чему. Пусть бы само заживало. Надо исправить эту несправедливость.

Нащупав пальцам еще не рассосавшийся бинт под кожей Энки, тюремщик медленно вонзил острие ножа под край уплотнения.

«Больно-то как», – подумал Энки, но кричать не стал, решив поберечь горло. Если Р. Хоскин собрался вытаскивать из него ремни, голос ему еще пригодиться.

– Я собираюсь извлечь из тебя все эти хирургические штуки, – подтвердил его мысли Р. Хоскин. – Карл, будь любезен, принеси мне какой-нибудь фартук или полотенце, не хочу форму запачкать.

Их прервали на самом интересном. В разрезе уже показался край «бинта», и тюремщик пытался подцепить его пальцами, чтобы вытащить наружу. Энки смотрел на свое бедро, в котором появился окровавленный «рот» раны, и к ужасу понимал, что боль его почти не беспокоила. Он ощущал ее, но она была где-то далеко, словно глухие раскаты грома еще не пришедшей бури. Гораздо сильнее его терзал голод – странный, физический, уничтожающий любые связные мысли.