Она сидела на невысоком табурете, положив ладони на протертые до дыр джинсы, покрытые пестрыми пятнами масляной краски. В порыве вдохновения некогда отводить взгляд от холста, вот и вытирает творец кисти о что попало.

— Ма, я сегодня поздно приду. Мы с ребятами в зоопарке помогаем, — лениво сообщил двенадцатилетний Винсент, разделывая еду на ровные квадратики, будто собираясь кормить одного из своих ползучих друзей.

Отец уставился в географическую карту, держа бумагу в правой руке и одновременно пытаясь левой насадить на вилку ускользающий кусочек сосиски.

— «Поздно» — это когда? — попыталась уточнить Ирина, хотя знала: сын объявится не раньше десяти. Когда только он успевал управиться с домашними заданиями?

— Часов в шесть, — не совсем уверенно бросил Винсент, стараясь не смотреть на мать.

— В шесть, значит. — Ирина нервно вертела в руках искусно вырезанную деревянную лопатку. — А дома уже делать нечего? Нечего, да?

— Ринка, остынь ты, остынь. — Олег бормотал успокоительно, внимательно скользя взглядом по извилистым линиям на карте.

Лопатка резко увеличила обороты. Ирина уже не сдерживалась.

— Тебе-то что! А за студию кто платить будет? Негр-любитель? Или твое «Поклонение X», черт бы его побрал? А почему оно, это самое «поклонение», не принесло нам ни одной, даже фальшивой, сторублевки? И кто мне растолкует наконец, почему «X» и как низко ему поклоняться? И куда выплевывать это самое, из «X», после того…

Ирина вовремя остановилась, заметив, как напрягся муж и как вскинулась любопытная физиономия сына.

Руки Ирины дрожали, в горле пересохло. Все плохое вспомнилось одновременно. И не желало забываться ни на секунду. И еще кое-что…

ДЕНЬГИ!

Это слово сводило ее с ума. Оно вползало в мозг, оно растягивалось:

ДЕНЬГИ.

И тут же сжималось:

ДЕНЬГИ,

чтобы врубиться в мозг и ползти в нем бесконечной лентой:

ДЕНЬГИДЕНЬГИДЕНЬГИДЕНЬГИДЕНЬГИ-

ДЕНЬГИДЕНЬГИДЕНЬГИДЕНЬГИДЕНЬГИ-

ДЕНЬГИДЕНЬГИДЕНЬГИДЕНЬГИДЕНЬГИ-

ДЕНЬГИДЕНЬГИДЕНЬГИДЕНЬГИ

Единственное место, где «слово» забывалось напрочь, — студия.

Странное свойство имели здесь стены. Они теряли плотность, становились мягкими, а затем вязкой массой бесшумно оседали на пол, и перед глазами Ирины открывался прекрасный мир, о котором невозможно рассказать. Лишь написать, создав невообразимые оттенки. Если сумеешь.

Ирина умела. Она любила свой мир.

Мир, который она потеряет, если не заплатит за три просроченных месяца аренды и еще за три месяца вперед.

Будь проклят дизайнер долларовой бумажки!

Но как прекрасно его творение! И как недоступно…

Ирина вышла из квартиры и посмотрела в спину Винсенту, который с грохотом скатился по лестнице, волоча за собой тяжеленный кожаный рюкзачок. Со стороны казалось, что парень вывел прогуляться упитанного поросенка на поводке.

Ирина вздохнула и вошла в лифт. Нажав кнопку последнего этажа, она прижала ухо к пластиковой стенке и прислушалась. Движок ровно постукивал, отсчитывая этажи: восемь, девять, десять, одиннадцать… Лифт дернулся, и металлические створки медленно спрятались: одна вправо, другая влево. Ирина вынула из заднего кармана тяжелый ключ, пристегнутый к цепочке с витиеватым плетением. Открыв дверь студии (здорово иметь студию в собственном доме!), Ирина прошла внутрь.

Маленькая комната завалена разнообразным барахлом художника. Вдоль стен беспорядочно выстроились десятки завершенных, не совсем законченных и чистых холстов. Множество других свисали со стен.

Очень удобно — не приходилось тратиться на побелку. Но росло число извилистых трещин, которые забавно разбегались по штукатурке, кое-где обвалившейся и вполне модерново обнажившей куски кирпичной кладки.

Комнатка маленькая, но чтобы добраться до нужного места, иногда приходилось довольно долго отыскивать свободное место на полу, стоя на одной ноге и высматривая немногочисленные проливы между островками архипелага. Архипелаг вырос из кучек тюбиков с краской, полупустых банок, содержимое которых иногда ставило в тупик саму художницу, и еще из тряпок, собравших на себе все цвета и оттенки, которые могли породить буйная фантазия и случай.

Общее впечатление запущенности завершали давно немытые окна. Ирина боялась высоты, а муж забывал о ее просьбе через мгновение после произнесения этой просьбы.

Ирина захлопнула дверь, сыгравшую для нее знакомую и любимую мелодию старых дверных петель. Женщина остановилась, прислонилась спиной к двери и медленно сползла на холодный пол, хотя ее мама всегда говорила: «Сидеть на холодном — вредно для воспитанных девочек».

«Почему именно воспитанных? Что, женское хозяйство у невоспитанных иначе наворочено природой?»