— Однако Уайлд жив.

— Роклин меня подвел.

— Впечатление такое, что Уайлд появился здесь вслед за вами. — Гуннар постукивал пальцами по пустому бокалу и слушал, как звякает стекло. — И вас он, судя по всему, убивать не собирался.

— Не будьте наивны, Гуннар, — возразил Кайзерит. — Если он меня и не убил, то, во всяком случае, предпринял очень хорошую попытку.

— Ладно, Лоран, — примирительно заметил Гуннар. — Нам и правда не стоит ссориться. Если мы перестанем доверять друг другу, это только сыграет на руку Джонасу, а рука у него тяжелая. Давайте лучше поговорим о другом аспекте этой ситуации. Я уверен, это будет намного интересней.

Он издал легкий смешок.

— Хельда, наполни бокал Ингер.

Хельда повиновалась. Ингер вздохнула, как будто момент, которого она с тревогой ждала, наконец настал.

— Ингер, объясни нам, зачем ты привезла в Стокгольм Уайлда, — задушевным тоном обратился к ней Гуннар. — Я хочу услышать настоящую причину.

Ингер пригубила из бокала бренди.

— Похоже, удар по шее лишил тебя твоей хваленой рассудительности, Гуннар. Я не работаю на англичан.

— Дорогая, это звучит не очень убедительно.

— В данной ситуации ты выглядишь безнадежно глупым, и в другое время меня бы это даже позабавило, — сказала Ингер. — Я привезла тебе твой приз, а ты не нашел ничего лучшего, как подозревать меня в каких-то трюках. Я одна, без всякой помощи, захватила человека, с которым не справились ни Ульф, ни Лоран, ни Стефан, ни тот убийца в Лондоне. За моими поступками нет никаких задних мыслей. Можешь мне верить, можешь не верить. Своими гестаповскими приемами ты все равно ничего не добьешься. Тебе это хорошо известно, Гуннар.

Гуннар Моель щелкнул пальцами; Ульф обрезал для него сигару, вставил ему в рот и поднес спичку.

— Я знаю, какая ты сильная, Ингер, — с видимым одобрением заговорил Гуннар. — Лоран, перед вами сидит удивительная женщина. Она может выносить боль, как будто ее вообще не существует, а когда вы пытаетесь промыть ей мозги, она просто запирает свою голову на ключик и начинает играть в уме сама с собой в шахматы. Однако, мне кажется, есть один способ, который заставит ее рассказать нам то, что мы хотим услышать. Потому что я знаю ее лучше, чем кто-либо другой. Ты не станешь с этим спорить, Ингер?

Ингер нахмурилась:

— Мне все равно, Гуннар.

— Я часто вспоминаю эти восемнадцать лет, которые прошли со времени нашей первой встречи, — обратился Гуннар ко всем сидящим в комнате. — Ей тогда было всего четырнадцать. Совсем малютка. Но у нее уже была взрослая фигура, и она пользовалась репутацией общепризнанного гения.

Он усмехнулся:

— И я в нее влюбился. Я, Гуннар Моель. Я потерял голову из-за четырнадцатилетней девочки. Вы можете себе это представить, Джонас? Разумеется, я с самого начала знал, что она меня просто использует. Она хотела сбежать на Запад, и если бы я ей помог, то наградой мне стала бы сама Ингер. Ты помнишь, как у нас все начиналось, Ингер?

Ингер не притронулась к обеду. Она закурила сигарету, медленно и задумчиво выпуская дым.

— Ты был очень добр ко мне, Гуннар.

— Теперь я вспоминаю это со стыдом, — с видимой неохотой признал Гуннар. — Потому что в то время я, взрослый мужчина двадцатью годами ее старше, вел себя как влюбленный школьник, а она, школьница по возрасту, терпеливо и с пониманием принимала мою любовь.

Он замолчал.

— Ты помнишь это, Ингер?

В комнате стояла тишина. Ульф откинулся на спинку стула и, скрестив ноги и подперев рукой подбородок, смотрел на Ингер. Кайзерит сидел с полузакрытыми глазами. Доктор глядел на Гуннара. Хельда пила бренди; ее глаза сверкали. Уайлд увидел, как с сигареты Ингер упал пепел. Он не видел, чтобы когда-нибудь раньше она допускала подобную небрежность. Она не смотрела ни на Гуннара, ни на кого-либо другого в комнате.

— Я помню, — произнесла она наконец тихим голосом.

— Она терпела мои ласки, — продолжал Гуннар. — Терпела — это точное слово. Поначалу это меня встревожило. Я думал, что девушка, которая с таким отвращением относится к каждому моему прикосновению, никогда не будет со мной счастлива, а я хотел — поверьте мне, Лоран, я говорю искренне, — я хотел сделать счастливым этого ребенка. Однако со временем я заметил, что ей нравится мое общество. Не хвалясь, могу сказать, что мы подходили друг другу в интеллектуальном смысле, и я провел с ней немало замечательных бесед. Но ей не нравилось, когда я ее трогал. Точнее говоря, те первые минуты, когда я только начинал ее ласкать, самые нежные прикосновения.

Он улыбнулся Уайлду.

— Стоило мне погладить ее ладонь, и она покрывалась — как это у вас говорится? — гусиной кожей.

Ингер погасила сигарету:

— Не сомневаюсь, что все в восторге от твоих признаний, Гуннар. Но не забывай, что это было восемнадцать лет назад. Я больше не ребенок.

— Я еще не закончил своего рассказа, дорогая, — мягко возразил Гуннар. — Как я уже сказал, мне стало ясно, что Ингер питает патологическое отвращение к ласкам. Кроме того, я догадался, что ее отвращение не связано именно со мной, — дело было в ней, а не во мне. Тогда я еще не представлял себе, насколько сильным может быть это чувство. Вскоре нам представилась возможность уехать на Запад вместе. Ты помнишь наше путешествие, дорогая?