У мудрой Даринки был врожденный такт. Она гордо вскидывала голову и говорила:

— Я не верю, что мой Бранислав может обмануть меня. А если даже это правда, меня не касается то, что происходит за кулисами, ведь в ложе сижу я, госпожа Нушич!

Семейная наука — это единственная отрасль знания, в которой можно все понять, но ничего нельзя объяснить. А Нушич пытался объяснять, когда Даринка закатывала ему сцены ревности. Он доказывал ей, что человек от природы слаб, что он имеет право на «грехи»… И лишь когда он со слезами на глазах начинал говорить Даринке о своей любви, говорить, что дороже нее, детей, дома для него нет на свете ничего, она сменяла гнев на милость.

Нушич не лгал. Что бы ни говорили пуритане, какие бы противоречия они ни находили в том, что здесь написано, для Нушича и в самом деле дороже и милее Даринки не было никого, и он доказал это за сорок пять лет их совместной жизни.

Но можно сказать со всей определенностью, что хрестоматийные герои и героини в жизни тоже встречаются. И очень часто.

Такой была сама Даринка. Когда друг Бранислава, светский лев Павел Маринкович, будучи министром его величества, вздумал приударить за госпожой Нушич, она тотчас сказала об этом мужу.

Новый Сад принял Нушича почти восторженно. Театр этого города был старше белградского и имел сложившиеся традиции и испытанную труппу. Город, несмотря на его славянское население, даже в своем облике имел нечто от барочной Вены, в репертуаре театра царила патетическая австро-венгерская драма. Несмотря на относительную культурную автономию разноплеменных ее областей, «лоскутная монархия» медленно, но верно насаждала немецкий дух, постепенно переиначивая не только образ жизни своих многочисленных славянских подданных, но и образ мышления. Влияние это настолько укоренилось, что и теперь еще при встречах с чехами, хорватами или словенцами свежему славянскому взгляду отчетливо видна своеобразная славяно-немецкая гибридность их культуры и манеры поведения.

Если в человеке много жизненной силы, он очень быстро оправляется от любых ударов. Ее в Нушиче всегда было с избытком.

Унынию нет места — в новосадском театре перед ним открывается непочатый край работы. Репертуарная политика меняется в корне. Нушич заставляет новосадскую публику рукоплескать сербской национальной драме и комедии. Венская сентиментальная драма уступает место не только пьесам Веселиновича, Нушича, Илича, но и мировой классике. Новый директор с увлечением ставит Шекспира, Шиллера, Ибсена и, конечно, своего любимого Гоголя, успешно выступая в роли режиссера. Театр месяцами разъезжает по австрийским владениям, населенным сербами, и добирается до самого Сараева, где драма Нушича «Князь Семберийский» имела оглушительный успех. За 17 месяцев было показано 459 представлений в самом Новом Саде и на гастролях.

Несмотря на постоянные разъезды, Нушич много пишет, у него уже готова комедия «Свет». Он устраивает веселые театральные празднества. И… влюбляется.

Влюбляется в маленькую актрисочку Йованку Барьяктарович, которая была замужем за актером того же новосадского театра. В приподнятом настроении Нушич готовится к… юбилею.

Да, да, к собственному юбилею. Браниславу Нушичу «стукнуло» всего лишь сорок, однако он прекрасно помнит, что начал свою литературную деятельность в 1880 году. И хотя первые свои стишки он предпочитает не вспоминать, празднование двадцатипятилетия со дня их появления на свет назначается на 25 января 1905 года.

Ничто не может испортить его прекрасного настроения — ни разговоры новосадских писателей, журналистов и актеров о том, что директор тщеславен, ни угрожающее финансовое положение театра… Нушич шутит, смешит окружающих, и они невольно заражаются его праздничным настроением. Впоследствии он даже хотел сочинить комедию об этом юбилее и сделать себя в ней самым смешным персонажем. Юбиляр, как во сне, проносится сквозь вихрь праздничных удовольствий и приходит в себя лишь в своей скромной квартирке, где его уже ждут судебный исполнитель и полицейский чиновник, пришедшие описывать мебель, которую забирают в счет долгов, сделанных во время подготовки юбилея.

Новосадский писатель Йован Грчич, с которым Бранислав переписывался, еще собираясь в пожаревацкую тюрьму, славил Нушича в юбилейной статье:

«Литературная работа Нушича разветвляется во многих направлениях, но вся она служит драгоценным доказательством той истины, что литература всякого народа может стать действительно великой и блестящей, если возникает и растет сама по себе, если она самотворна, но она перестает быть такой, если часто залетает в чужой рой или допускает, чтобы ей часто досаждали гости-чужестранцы…»

Грчич перечисляет: «Князь Иво Семберийский», «Протекция», «Лилиан и Оморика», «Так надо было», «Народный депутат», «Обыкновенный человек», «Шопенгауэр», «Под старость», «Наши дети»…

Подчеркивая национальный, народный характер творчества Нушича, Грчич проницательно замечает: «Теперь он сделает еще больше, он в состоянии сделать много больше. Только враг развития сербской литературы может сказать сейчас Нушичу, что он сделал все, что мог, и тем невольно оттолкнуть его от дальнейшей работы».