– Софии нравится волшебство, – сказал Джинкс. – Просто ей не нравится, что оно ей нравится. Она считает, что это неправильно.

– Сам до этого додумался?

Джинксу и не нужно было ни до чего додумываться. Это было прямо на лбу у Софии написано – любой прочел бы.

– Волшебство – это знание, – сказал Симон. – А София питает огромное уважение к знанию.

– Знание – сила, – согласился с ним Джинкс.

Удивление словно одело Симона коркой льда:

– От кого ты это услышал?

– Что?

– «Знание – сила».

Джинкс нахмурился. От кого же?

– Так однажды сказала София. И это ее ужасно разозлило… Авиот – это что-то вроде укрывающего заклятия?

– Нет. Он не настолько силен.

– Тогда – что-то вроде талисмана? На удачу?

– Примерно. Ты не волнуйся, я найду другой способ сохранить тебя в безопасности.

Что-то странное присутствовало в этих словах – в голове Симона все они были опутаны серостью, да и сохранить тебя означало, по всему судя, нечто особое, отличное от безопасности.

– Я не хочу, чтобы меня сохраняли, – сказал Джинкс. Ему хотелось отправиться в… ну, куда-нибудь.

– Пока ты мал, это просто необходимо, – ответил Симон – так, словно спорил о чем-то с собой. – Вырастешь, сможешь сам защищаться от многого.

– Мне почти одиннадцать, – напомнил ему Джинкс.

Однако Симон его не слушал. Мысли чародея крались, прячась одна за другую, и Джинксу стало от этого не по себе.

Симон взял продолжавшую гореть свечу, поставил ее рядом с неподатливым голышом.

– Вот. Используй, чтобы поднять камень, силу пламени. Если и так не сможешь, значит, ты безнадежен.

По временам Джинкс все еще оставался на несколько дней один, поскольку Симон уходил куда-то в Урвальд. Джинкс уже привык к этому, теперь одиночество не пугало его так, как прежде, но ему тоже хотелось куда-нибудь пойти. Он просил Симона, чтобы тот брал его с собой, но всегда получал отказы.

Однажды, когда чародей был в особенно мрачном настроении, он сказал Джинксу:

– Не перестанешь приставать, я тебя и вправду возьму.

Именно этого Джинкс и хотел, но в словах Симона прозвучала угроза.

Несколько месяцев спустя Симон вернулся домой с обожженным лицом и лиловато-зеленым облаком отчаяния вокруг головы. Джинкс спросил, что случилось.

– Ничего, – резко ответил Симон. – Занимайся своими делами.

Однако уклончивость мыслей Симона наводила Джинкса на подозрения, что происходящее как-то связано с Костоправом. Уж не с ним ли сражался Симон?

Когда Симон выводил Джинкса из себя, тот уходил к Дальновидному Окну и разговаривал с девочкой в красной накидке. Окно часто показывало ее, но только издали. Воображению Джинкса рисовались кудрявые золотистые волосы и небесно-синие глаза (которых он сверху видеть не мог – мешал чепец). Девочка очень ему сочувствовала (так он себе представлял).

– Он ведь и вправду может рассказать мне, как что делается, – пожаловался ей Джинкс после особенно неудачного урока магии. – А он только лается и считает, что я должен понимать, о чем он толкует. Он знает, как творить волшебство. Что, трудно ему просто взять и рассказать?

– Какая несправедливость! – сказала в воображении Джинкса девочка в красной накидке.

– На днях говорит: «Почему это ведьмам околдовывать живых людей легче, чем чародеям?» А я говорю: «Не знаю». И жду, что он мне это скажет, так? А он: «О, я думал, ты мне скажешь». А я ему: «Ну, так почему же?» А он: «Не знаю». Я и говорю: «Как же я могу это знать, если ты не знаешь?», – а он гнет свое: «Я думал, может, ты сам пораскинешь мозгами». Интересно, как это я ими буду раскидывать насчет того, чего и он-то не знает?

– Не понимаю, как ты с ним уживаешься, – удивилась и даже, кажется, восхитилась девочка в красной накидке.

– Да нет. Обычно он не так уж и плох, – сказал Джинкс. – Недавно подарил мне талисман, который будет оберегать меня в лесу.

– По-моему, ты ужасный храбрец – надо же, в одиночку по Урвальду ходишь! – сказала девочка.

– Да ну, чего там. Я его не боюсь. В конце концов мы же в нем живем, верно?

– Да, и потому знаем, что его стоит бояться, – сказала девочка.