Мулла шагнул в барак. Следом вошли трое подпаханников. За их спинами мгновенно захлопнулась дверь.

– Вот ты у нас и в гостях, старичок, – протянул невесело гонец Щеголя – Распутин.

– Мне нужен Щеголь, – невозмутимо начал Мулла, – вы же можете досматривать свои сучьи сны.

– Следи за базаром, Мулла, даже тебе это может дорого обойтись, – процедил Распутин и сделал шаг вперед.

– А как же мне вас называть, если вы ссученному служите?

– Не гони порожняк, Мулла, – пробасил Репа. Его искалеченная рука рачьей клешней поднялась к подбородку, как будто он готов был вцепиться поломанными пальцами в горло старому вору.

– Ты своими костями здесь не тряси, – вышел вперед Балда, – если не хочешь, чтобы тебе вторую руку покорежили.

– Братки, давайте не будем горячиться, – взял примирительный тон Мулла. – А если вас интересует, почему мы считаем, что Щеголь ссученный, то могу растолковать и показать кое-что.

Мулла сунул руку за пазуху и вынул сложенный листок бумаги. Развернул и, прищурившись, прочитал: «По заявлению моего агента, в колонии в настоящее время идет подготовка к возможному бунту. Прошу предпринять соответствующие меры к пресечению беспорядков...»

Мулла замолчал и протянул листок Распутину.

– Ты сам почитай. Тут у вас темновато, не по моим глазам. Из писульки этой видно, кто подполковнику Беспалому доклады готовит!

– И кто же? – поднял брови Распутин, беря листок. – А что это?

– Копия... херокс или ксерокс или как там его... Верный человечек сделал... Со стола Беспалого упал листочек – и ко мне попал. А я его тебе принес. Да ты читай, читай...

Распутин долго читал, лицо его все более хмурилось, а на лбу собралось много мелких складочек – в эту минуту он напоминал ученого, решающего неимоверно трудное уравнение.

– Щеголя след, точняк! – после продолжительной паузы выдал он свой приговор. – Так что делать будем? – повернулся он к Мулле.

– А разве я не сказал? – удивился старик. – За волосья нужно вытащить продажную блядь и выставить перед всей зоной: пускай братва ему в глаза посмотрит.

– Его нет в казарме, – глухо произнес Репа. – Ну, бля буду! Иди прочеши!

– Ушел он, Мулла, часа два назад как ушел, – отозвался Распутин. – Точно заранее знал, что ты к нему в гости явишься.

– А может быть, и знал, – помрачнел Мулла. У него не было оснований сомневаться в искренности зеков – сейчас они были как на исповеди. – Может быть, ты и сейчас, Распутин, будешь выгораживать Щеголя?

– Мулла, ну ты же видишь, в натуре, крепко подставил он нас...

– Смываться вам надо, чтобы весь воровской мир не смотрел на вас как на нелюдей... А потом еще покаяться, – последнюю фразу Мулла произнес очень серьезно.

– Ты говори, что мы делать должны.

– А то же, что и все! Братва сейчас баррикады строит, так вот от них не отставать! Серьезное дело заварилось. Докажите, что вы с нами одной веры. Ну чего встали? Открывай дверь!

«Пехота», не дожидаясь распоряжения подпаханников, едва ли не наперегонки бросилась к двери – теперь Мулла был для них самый главный. Заскрежетал тяжелый засов, отлетели в сторону громоздкие тумбочки, набитые всевозможным хламом, дверь распахнулась, и в темную мрачную утробу барака сочно ворвались звуки колонии – ругань, лай рассерженных собак, треск ломаемых досок.

– Тащи все из барака! – командовал Распутин. – Громозди тротуары!

Через минуту барак опустел.

На зоне было страшно и весело. Большинство заключенных впервые участвовали в бунте, а те, кто поопытнее, подсказывали, где следует возводить баррикады и откуда ожидать прорыва вертухаев. «Питомцы» Щеголя трудились наравне с остальными.

Мулла обвел взглядом раскуроченные ограждения и пробормотал:

– Скоро начнется самое интересное.

Александр Беспалый молча слушал доклад дежурного офицера. Такого поворота событий он никак не ожидал. Из доклада следовало, что заключенные уже успели захватить большую часть территории лагеря и скоро нагрянут в служебные помещения, чтобы самолично проверить барина на крепость. Что-то он все-таки не учел и теперь вот придется хлебать невкусно заваренную кашу.

– Заключенные перегородили тротуары баррикадами, поломали заграждения, разорили промзону, – перечислял раскрасневшийся старлей – крепкий мужик лет тридцати.