– Не надо слушать… – замялся блондин. – Смотреть тоже не надо. Я костер разведу, и… Ну, не хочу спешить, вот. Расскажу ему о брате. До полудня успею. И не случится со мной ничего, я чую!

– Чик, решай сам! – решился наконец староста. – Я тебе доверяю. Что ж, тогда опускайтесь, а этого, хромого, заприте пока. Я потолковать с ним сперва хочу, а уж вечером все остальное.

В последний раз оглянувшись на Максима, Валька перебрался на стену. Может быть, он попробовал бы сломать себе шею, спрыгнув со стены, но его крепко держали. Недолго наслаждался свободой и Максим: Чик умело заломил ему руки за спину, а перешедший на «ковш» Костя связал их кожаным ремнем. Опускались вниз они уже вдвоем.

– Зачем тебе все это нужно? – спросил Максим. – Убей меня, и дело с концом.

– Ишь какой! Куда мне спешить? – Костя, не в силах дождаться своего часа, еще в «ковше» ударил Максима в живот, заставив застонать и согнуться. – Брат ко мне уже не вернется! Так что поговорим. Я тебе расскажу о Мишке, и ты пожалеешь, что убил его! Обещаю.

Их опустили, и Максим, так и не побывав в удивительной Озерной крепости, снова зашагал пешком через луг. Озёрцы за окрестностями своего убежища следили получше, чем обитатели Цитадели, и на лугу не росло ни деревца, ни кустика. Перед самыми деревьями было несколько пеньков, но все старые, трухлявые, оставшиеся с тех лет, когда здесь впервые поселились люди нового мира.

– Правей бери, – скомандовал Костя, шагавший с рогатиной сзади. – Там тропинка есть, как раз нам до полянки. Смотрю я на тебя: тощий ты, как больной! Значит, не впрок вам идет человечина-то?

– Не впрок, – согласился Максим, прикидывая, когда лучше пуститься бегом.

Бежать было некуда, но что еще ему оставалось делать? Не ждать же, пока Костя разведет свой костер и станет мучить его до самого полудня, в память о своем проклятом братце! Лучше побежать и получить рогатиной в спину. Вот только как заставить Костю себя убить? Он сытый, в удобной крепкой обуви, бегает быстро. Справиться с таким, да еще имея связанные за спиной руки, совершенно невозможно. Он увидел тропинку. Этих мест Максим совершенно не знал: заходить на чужую территорию всегда строго запрещалось. Поэтому понятия не имел, что находится за этим Ведьминым языком – вылезшим на луга куском леса. Если бы можно было выбежать к Осотне… Максим представил себе, как прыгает в воду и вдыхает ее, а потом остается в реке, бледный и распухший. Это было так противно, что он закашлялся.

– Простыл, что ли? – участливо осведомился Костя. – Ничего, сейчас я тебя согрею. Ты простыл, наверное, когда зимой вокруг костра ползал да из лука в Мишку целился. Что тебе сделал мой Мишка?

– Глазастый был слишком! – в рифму ответил Максим и тут же пожалел: удар тупым концом рогатины сбил его с ног.

От падения снова проснулась боль, притупившаяся было от прогулок босиком и почти голым. Максим с трудом поднялся и обернулся к своему палачу.

– Ну что тебе до Мишки? Сам сказал, что не вернуть его! Не будь дикарем. Убей меня по вашему закону, и забудь! Из кожи можешь куртку сделать.

– Насчет куртки – это ты хорошо придумал! – Костя заулыбался. – Точно! Значит, надо с тобой поосторожнее. Но быстро умереть и не мечтай. Вашим бабам знаешь, как от наших достается? Потому что повинны в смерти их мужиков. Мы не как вы живем, у нас все по закону, понял, людоед?

– У нас тоже было по закону, а стало сам знаешь как! – огрызнулся Максим. – И вы к тому же идете! Не просто убиваете, а мучаете. В старом мире так не делали!

– Много ты знаешь! – замахнулся на него рогатиной Костя. – Иди вперед!

– Не пойду! – разозлившийся Максим сел на тропинку. – Что ты мне сделаешь? Убьешь?

Костя с минуту разглядывал худого бунтовщика, потом не спеша зашел сзади. «Только не по голове!..» – успел подумать Максим и второй раз за сутки потерял сознание. Приходить в себя он начал, еще когда Костя тащил его за ноги к полянке. Во рту был какой-то незнакомый привкус, в глазах двоилось. Руки больно подвернулись, и Максим со стоном перевернулся на бок.

– Не любишь ты своими ногами ходить, людоед. – Костя подтащил его к пню, стоявшему посреди небольшой полянки, и сноровисто привязал к проросшему на нем молодому деревцу. – Вот так, осмотрись. Тут ты и помрешь.

– Что б ты в мута до заката обратился… – проворчал Максим, борясь с головокружением. – Я до полудня умру, а ты так и будешь жить в страхе! Мучиться тут, бояться, что обратишься в мута каждую секунду! Каждый раз, когда к кому-нибудь повернешься спиной, тоже будешь мучиться! Будешь работать с утра до ночи, мерзнуть и недоедать, и знать, что раньше все было не так, только старый мир уже никогда не вернется, и ты так и сдохнешь в этом! А еще будешь смотреть, как дичает твоя община, день за днем, год за годом, и однажды сам станешь дикарем! Ты еще попробуешь человечины, если надолго меня переживешь!

– Может, и так, – неожиданно спокойно ответил Костя, не спеша собирая хворост по краям полянки. – Что ж, наверное, поэтому я и не хочу тебя быстро убить. Помучайся напоследок, раз уж мне придется страдать. Мишка не сразу умер. Он кровью истек на морозе. То есть замерз за несколько минут, понимаешь? Знаешь, он был славным мальчишкой. Другие мелкие какими-то дураками растут, с каждым поколением все глупее. А Мишка был умным.

Костя сложил костер перед Максимом и, ловко орудуя припасенной жилкой, начал тереть палочку о кусок коры. Дымок появился почти сразу.