– Ну, здравствуй, Дуня! – тоном оперуполномоченного сказала она.

– Здравствуй, Софья, – тихо ответила Евдокия.

– А где же мой племянник? – спросила пока еще царевна.

– Алешка спит, – сказала пока еще царица. – Софья, ты же ничего с дитем не сделаешь, Софья, обещай мне!

– Я с детьми не воюю, что бы там ни думал мой братец! – фыркнула Софья Алексеевна. – А с тобой... Тебя Петруша все равно по возвращении собирается в монастырь отправить... Такие вот дела, Дуня.

– За что? – ужаснулась Евдокия. – Я ведь родила ему сына... Двое родились мертвыми, но ты ведь знаешь, что это не моя вина!

– Знаю! – спокойно сказала Софья. – Кровь у моего братца дурная – это всем известно. Ладно. Позже решим, что с тобой делать. Иди к сыну.

Евдокия, всхлипнув, поднялась с золоченого стульчика и ушла. Царевна рассмеялась и повернулась к извечному противнику – Льву Кирилловичу Нарышкину.

– А вам, дядюшка, повелеваю готовиться к знакомству с палачом. Помойте шею – она у вас с прошлого года грязная.

Лев Кириллович бухнулся в ноги.

– Царевна... Государыня, пощади! Не виновен я!

– А кто вырезал большую половину Милославских, древнего великого рода, что на два столетия древнее вашего? Кто пытал Ивана Михайловича, замучил Сильвестра Медведева и Федора Левонтьевича Шакловитого? Не волнуйся, Бориске Голицыну тоже местечко найдем в сырой земле!

Софья перевела дух. В это время вернулись Ревенанты, посланные на обход дворца. Старший доложил полковнику, что все тихо, только в самом дальнем тереме нашли интересную личность. Двое замыкающих под руки втащили нечто усато-бородатое в сером охабне без шапки. Всклокоченные волосы и безумный взгляд – вот и весь портрет незнакомца.

– Андрей Андреевич! – воскликнула Софья Алексеевна. – Какая встреча! Граф, позвольте вам представить Андрея Андреевича Виниуса, одну из самых светлых голов в этом государстве. Эту голову, господин полковник, необходимо сохранить! А Льва Кирилловича, я вас попрошу, возьмите под стражу!

– В приказ Тайных дел! – приказал полковник.

Те же двое Ревенантов выпустили из рук Виниуса, подхватили Нарышкина и уволокли его. Когда горестные стоны боярина затихли вдали, царевна обратила свой взор на Петра Апраксина. Тот сидел на лавке у стены тихо, как мышь, боясь пошевелиться.

– Петр Матвеевич, голубчик, что же вы от меня прячетесь? – воскликнула Софья, увидав в углу старого знакомого. – Подойдите! Не бойтесь, никто вас не обидит. Знаю-знаю, доля ваша такая – служить царям. Федору Алексеевичу служили, мне служили, Петру Алексеевичу тоже служили...

– Служил, матушка, – склонил голову Апраксин.

– Мне вдругорядь служить хотите?

Боярин склонил голову еще ниже и прошептал:

– Я России служить хотел... и служил...

Софья с нежностью посмотрела на тридцатидевятилетнего боярина. И внезапно осознала она, что существуют люди, которые желали бы служить Отечеству без ныряния в большую политику, и что один из этих людей находится перед ней. За полвека сменилось пять правителей, а страна дико и страшно хочет жить, невзирая на путчи и перевороты.

– Сестру нашу Марфу Матвеевну я прикажу вернуть из монастыря. Завтра же. Господин полковник, не могли бы вы привести сюда эти «святые мощи»? Я имею в виду патриарха... Старик еще, наверное, спит... Будите! У него свой терем около Успенского собора.

– Боюсь, Софья Алексеевна, мои люди на это не годятся. При виде их патриарха кондратий хватит, это точно. Игорь Ларионович, – обратился он к думному дьяку Иванову, – окажите любезность, приведите сюда этого «серого кардинала». Вас будут сопровождать.

Дьяк кивнул головой и вышел из палаты. За ним устремились четверо Ревенантов.

– Прошу вас! – сказала Софья Апраксину и Виниусу. – Прошу вас, Петр Матвеевич, и вас, Андрей Андреевич, присоединиться к моим людям. Пусть патриарх видит, что все единодушны в своем решении.

Запищала полковничья рация. Андрей Константинович выслушал доклад и чертыхнулся.

– Прошу прощения, Софья Алексеевна, у ворот Спасской башни князь-кесарь Ромодановский. Прикажете пропустить?

– Дядя Федор Юрьевич! – воскликнула царевна. – Пропустите, конечно! Это старый и верный пес.

– Кому верный? – усомнился Волков.

– Государю. Либо Государыне. Он страшный человек, слов нет, но зато нужный. Попробуй найди другого такого зверя! А народец, господин полковник, необходимо в страхе держать. Иначе будет так же; как при Борисе Годунове.

Полковник вздохнул. По натуре демократ, он понимал, что демократия и гуманизм уместны только в высокоразвитом обществе. А в стране, где четыре пятых населения живет животными инстинктами, демократия и гуманизм являются признаками слабости власти.