Недоступен он был и вечером. И на следующее утро, ночь оказалась настолько тихой, что поневоле он провалился в глубокий сон без сновидений, и проспал до самого утра, о чем так и не признался проснувшейся в восемь и собравшейся его сменить Татьяне. Суровцев снова оказался вне зоны доступа, жена заволновалась.

– Может, случилось что. Ты бы сбегал, Андрюш. А я тут подежурю.

Иволгин посопротивлялся для вида, он и сам был обеспокоен столь долгим отсутствием доктора. Потому взяв ружье и накинув на плечи плащ, на улице моросил незаметный и какой-то необязательный дождик, он поспешил к доктору. Вернулся через полчаса. Татьяна увидела его, медленно бредущего к дому с ничего не выражающим лицом, с опустевшими глазами, увидела и вздрогнула. На мгновение ей почудилось самое страшное.

Андрей Кузьмич вошел в калитку, прислонился к забору. Долго мялся, прежде чем рассказать.

– Тань, прости, но его нет больше. Совсем. Я понимаю, тебе лучше бы не знать, а мне бы лучше сбегать еще вчера. Только он… обратился. Я встретил его по дороге, он как раз шел к нам. Мне пришлось его… – он вспомнил и снова вздрогнул всем телом. В наступившей тиши, снова услышал хлопки тех выстрелов. Три патрона, два промаха. Он никак не смел попасть в доктора, никак.

Она замерла. И схватившись за низ живота, ойкнула и прошептала:

– Андрюш, началось. Ничего не поделаешь. Началось.

Иволгин растерянно, как-то беспомощно обернулся по сторонам, не представляя, что надо делать. Помялся и пошел к ней, пытаясь хоть чем-то помочь. Татьяна судорожно схватилась за него, в это мгновение оба были похожи на утопающих, тщетно цеплявшихся друг за друга.

56.

– Село пусто, – доложила Манана, вернувшись с наблюдательного поста. – Одни мертвяки. Можем проходить беспрепятственно.

В этом месте дорога вгрызалась в горы настолько, что возможности карабкаться по почти отвесным склонам не было. Да и склоны эти стали голы и безлесны, всюду, куда ни падал взгляд, леса уступали места альпийским лугам; сказывалась высота. До перевала оставалось немногим больше километра вверх. И примерно пятнадцать по извилистым пастушьим тропам.

– Очень рискованно все это, – заметил Важа. – Мы шатаемся по туристическим маршрутам. Тут любой не только пройти, проехать может.

Он обернулся. Вокруг высились горы, сколько хватало глаз. Рядом с близкими и низкими Западной и Восточной Гарва, высился Ходжал, покрытый ледниками, позади врастала в небо Хутиа, впереди высилась Могуаширха, убеленная снегом и Аремуа, лишенная глетчеров. Кодорский хребет здесь преломлялся одним из самых низких перевалов, ниже только Каламра, где стоят усиленные посты пограничников.

Он до сих пор не мог поверить, что им удастся вот так просто взойти на перевал. Что он не охраняется, как зеница ока, теми же абхазами. Что все, рассказанное русским, правда. А, даже если и правда, не напорются ли они в самом конце пути, у Ингури, на тщательно подготовленную засаду. Ведь их же искали, в первый день, с особым тщанием, почему же теперь бросили? Наверняка ждут, и именно там, где они должны были почувствовать себя свободнее. После Хиды, когда перевал останется позади, самое время дать понять группе, что они еще находятся на территории России, захватить их на самом последнем рубеже, когда, кажется, до страны желанной останется совсем чуть-чуть.

– Когда-то здесь проходили туристические тропы, я слышал, – заметил Бахва. – Только теперь тут война и надолго. Так что если мы надумали не ждать рассвета, то давайте быстро пробираться. Нам еще на той стороне надо добраться до одного коша, а оттуда послать весточку центру.

Важа опустил глаза и кивнул. Манана поднялась, увлекая за собой остальных. Поселок, оставшийся в стороне от дороги, встретил их пустыми глазами убитых жителей. Большинство носило форму, впрочем, кто в последние десятилетия ее не носил на сопредельных территориях? Видимо, в селении шел бой, группе встретились несколько мертвецов в форме чеченского ОМОНа, того самого, что отправился на зачистку села. Зачистка, судя по всему, была проведена под ноль, ни одного не только горящего окна, человеческого голоса они не услышали. Только мертвецы бродили по Сакену неустанно, не обращая внимания на проходящих. И только диверсанты и русский пленник косились на них настороженно, ожидая малейшего подвоха. Но те не спешили нападать на небольшую группу, будто ждали чего-то. Или кого-то другого, непременно обязанного прибыть в поселок.

Когда они были уже на дороге от Сакена к мосту через одноименную речку, позади них послышалось гулкое эхо мотора одинокой машины, скорее всего, внедорожника. Манана подняла винтовку, остальные спешно сбежали с дороги, укрываясь в кустах рододендрона. Она продолжала стоять, даже когда машина, выскочив неожиданно из-за поворота, полоснула фарами по дороге. Иван спешно выскочил из кустов и утащил не сопротивлявшуюся Манану в рододендрон. Отпустил, лишь когда за ней схлестнулись тугие ветви. Она обернулась на пленника, но ничего не сказала.

Машина остановилась возле телеграфного столба. Из нее выскочило сразу трое, кто-то включил фонарик, освещая повешенного. Стоящий рядом выругался на чеченском. Иван, услышав его речь, хмыкнул и покачал головой, пробормотав что-то неразборчивое. Бахва обернулся к нему.

– Ты понимаешь, о чем они говорят?

– Конечно. Я с чеченцами сталкиваюсь уж не знаю сколько лет.

– Какие еще ты знаешь? – тут же спросил Важа.

– Абхазский и ваш. Немного осетинский.

– Как-то слишком уж много для мотострелка.