— Чу! Это что? — насторожился Илюша. — Точно человек сквозь кусты пробирается.

— Алибо корова! — подтрунил Кирюшка. — Страсти какие!

— Ч-ш-щ-ш! Тебе все бы только зубоскалить, а как повстречался бы с настоящим разбойником лицом к лицу, так сам дал бы тягу.

— Кто? Я-то!

— Да, ты. От воробья убежишь… Слышите? Вон опять… Что, Юрий, не посмотреть ли нам в кустах на всяк случай?

— Да, надо будет. Терпеть не могу, когда этак от дела отрывают! Что же, причаливай, Кирюшка.

Сам Юрий вынул из воды грузило, а когда лодка пристала к берегу, он с веслом в руках первым поспешил в кусты: Кирюшка с другим веслом — вслед за ним. Илюша наскоро еще привязывал лодку, как услышал снова повелительный голос Юрия:

— Сдавайся! Все равно, брат, ведь уже не уйдешь.

Полминуты спустя и Илюша был на месте действия. Среди кустарника полулежал на земле ражий мужик. Одна нога его была в лапте, другая просто в онуче, и онуча была насквозь пропитана запекшейся кровью. Поврежденная нога, очевидно, не давала беглецу уйти. Но сдаваться этак сразу двум отрокам, хотя бы и вооруженным веслами, он не был намерен: в руке у него блестел длинный нож, а возбужденные черты лица дышали отчаянной решимостью.

— Идите своей дорогой! — пыхтел он, окидывая обоих свирепым взглядом затравленного волка.

— Коли ты мирный человек, так мы тебя пальцем не тронем, — отвечал Юрий. — Но кто ты такой? Говори.

— Стану я всякому мальчишке ответ держать!

— А я скажу тебе, кто ты: ты — разбойник Осип Шмель, из шайки Стеньки Разина.

— Николи я ни о каком Осипе Шмеле, ни о шайке Стеньки Разина и слыхом не слыхал.

— Кого ты, любезный, морочишь? Сейчас ведь только подслушал, как ратники нас о тебе спрашивали. Да и приметы у тебя все те же, что показаны в государевом указе: волосы черные, лицо смуглое…

— Мало ли кто черен и смугл из лица!

— На левой щеке рубец от самого уха…

— Дерево в лесу рубил, ну сучком и поцарапнуло.

— А левую руку свою ты зачем прячешь?

— Вовсе не прячу!

— Есть ли у тебя на ней все пять пальцев? Покажи-ка. У Шмеля недостает мизинца.

Разбойник понял, что долее отпираться все равно ни к чему бы уже не повело.

— Ну, что же, опознали молодца, так и спорить не о чем, — сказал он совершенно уже иным, упавшим тоном. — А государев указ про меня кому дан? Родителю твоему, что ли?

— Да, родителю.

— Боярину, значит?

— Боярину.

— И прислан от воеводы?

— От воеводы.

— Так… Стало, ты выдашь меня головой своему родителю, а он — воеводе? С безвинного человека будут кожу драть кнутом, а тебе и любо?

— Ты-то безвинный? Душегуб!

— Какой я душегуб, помилуй Бог! — вздохнул разбойник. — Сроду за мной того не водилось.

— Ни одной души христианской не загубил? Ей-Богу?

— Чтоб мне на этом самом месте без исповеди издохнуть!

— Но был же ты все-таки в шайке Стеньки Разина?

— Ох, ох, ох! Чашу горя людского ты, барич милый, не токмо еще не испил до дна, но, знать, и не пригубил. Кабы знал ты да ведал, как иной из нашей братьи в экую шайку попадает, так пожалел бы всем сердцем.

— А ты как же попал? — спросил Кирюшка. — Занятно бы послушать.

— Занятно! Эй, милый! Ведь вон барич все равно меня выдаст, так чего уж тут рассказывать?

— Дай ему рассказать, Юрий, — попросил брата шепотом Илюша, которого подкупил искренний тон Шмеля. — Ведь почем знать…

— Коли ты и вправду можешь оправиться перед нами, — обратился Юрий к разбойнику, — так расскажи по совести все, как было. Там виднее будет.

— По истине все поведаю, необлыжно, как на духу, — уверил Шмель. — Случилась беда со мной неоглядно, неопамятно…

И поведал он им историю своей жизни — вымышленную или подлинную, об это они никогда потом так и не узнали. По его словам, еще пять лет назад он был крестьянин как крестьянин, была у него своя избенка, была лошадка, коровушка, была и семейка, жена да двое малых ребят. Да на напасть не напрясть! Послал на ту пору Господь небывалую засуху, за все лето ни капельки дождя. Сена не собрали и на ползимы, а хлеб солнцем вконец спалило, не вернули и семян. Ну, зимой, известно, голод да мор, перво-наперво пала лошадь, потом корова, а без коровы не стало и молока детишкам. Пришлось кормить их черным хлебом, да не мучным, а мякинным с лебедой. И схоронили на первой неделе Великого поста мальчугу, а на четвертой и девчурку. Стосковалась тут по деткам женка до смерти, сама того мякинного хлеба в рот не стала уже брать…

Рассказчик встряхнул головой и крякнул, словно в горле у него запершило.

— Протянула, голубка моя, еще этак до Фоминой, а там как хлынула у нее кровь гортанью, так тоже Богу душу отдала… — заключил он свою скорбную семейную хронику, утирая рукавом глаза: воспоминание о покойных жене и детях смягчило, казалось, его зачерствелое сердце.

Мальчики относились к его рассказу вначале с понятным недоверием, особенно Юрий, но теперь и он был тронут.

— Да разбойничать-то ты зачем пошел? — спросил он. — Ведь у тебя осталась изба, земля…