— Бог тебя простит! — сказал Илья Юрьевич. — На вот, поцелуй плетку, чтобы больше тебя не трогала, а потом повесь на место.

Илюша принял плетку, но вместо нее прижал к губам отцовскую руку.

— Ну, ну, хорошо… — проворчал боярин, не привыкший к таким нежностям, и провел рукой против шерсти по густой гриве мальчика. — Пора бы тебе опять постричься… А ты чего ждешь, "будущий боярин"? — обратился он полустрого-полушутливо к старшему сыну, стоявшему еще тут же в своем сокольничьем наряде. — Коли быть тебе раз боярином, то сокольником уже не быть. Изволь-ка сейчас переодеться, и впредь сюда ни ногой!

В старину и господа на Руси, подобно простонародью, приноравливали свой образ жизни к природе, ложились спать вскоре по закате солнца, вставали чуть свет и к полудню — общему обеденному часу — набирались уже такого аппетита, что наедались, как говорится, до отвалу, после чего, естественно, требовались им часа два полною отдыха, чтобы не в меру нагруженный желудок мог переварить все съеденное.

Зато насчет самой пищи и ее сервировки наши предки отнюдь не были привередливы. Похлебки, правда, кроме иноземного бульона, были те же: щи крапивные и ленивые, лапша, уха, солянка, ботвинья и разные прочие, но они не разливались по "тарелям", а подавались в нескольких мисках, по одной на двух, на трех человек. Только перед самим хозяином ставилась отдельная миска. Мясо и рыба, жареные или вареные, разрезались дворецким на тонкие куски и появлялись на столе без всяких соусов, приправ и прикрас французской кухни, а так как вилок тогда еще не было у нас в общем употреблении, то каждый брал с блюда и мясное и рыбное руками, кости и объедки бросал на свою "тарель", а руки обтирал в собственный платок или в поданное прислуживавшими холопями полотенце. Следовавшие затем сладкие яства состояли из оладьев, облитых жидким медом, из пшеничных калачей с медовыми сотами, из разных фруктовых и ягодных взваров, из кутьи и пастилы. Все это запивалось брагой, пивом, медом, домашними наливками и квасом. Виноградные вина, как редкий "заморский" товар, подавались только при особых оказиях, а простое отечественное "зеленое вино" употреблялось больше при закусках.

Те же порядки соблюдались и в Талычевке, с той лишь разницей, что сам Илья Юрьевич не признавал уже никаких иных напитков, кроме грушевого и малинового кваса.

После бурной сцены в оружейной палате, весть о которой, благодаря болтливости Пыхача, быстро облетела весь дом, обед в боярской столовой начался необычайно тихо. Боярин молча принялся за поданную ему отдельную мису с ботвиньей — его любимой летней похлебкой, и все сидевшие кругом: боярчонки, их учитель и приживальцы-дармоеды обоего пола — хранили такое же молчание, прерывая ею только стуком ложек о край мисок и смачным чавканьем.

Бесцеремоннее всех чавкал Пыхач, сопя носом и вздыхая, как от тяжкого труда. Сидел он по правую руку хозяина, который не раз уже неодобрительно косился на обжору, пока, наконец, не промолвил:

— Емелька-дурак в лес по дрова поехал!

— И муха не без брюха, — промычал тот в ответ с полным ртом.

Кругом раздались сдержанные смешки. Вдруг, откуда ни возьмись, аэролитом из небесных пространств, в мису Пыхача упал кусок хлеба, и в лицо ему брызнул целый фонтан ботвиньи.

— Ловко, — сказал он, сообразив, видно, кому он этим обязан. — Всякое деяние благо.

И, преспокойно, как ни в чем не бывало, обтерев себе платком лицо, он выудил ложкой хлеб из мисы, а затем стал уплетать его за обе щеки. Такая невозмутимость возбудила между остальными приживальцами еще большую веселость. На беду несколько брызг долетело и до их кормильца-боярина. Просветлевшее было чело его снова омрачилось.

— Кто это бросил? — спросил он, строго озираясь на своих двух сыновей.

— Я, батюшка, — ответил Илюша, пока брат его собирался еще с ответом.

— Ты, тихоня? Пошел же вон!

— Нет, бросил я, — подал тут голос Юрий, приподнимаясь с места.

— Значит, он солгал!

— Не солгал, батюшка, а хотел только выгородить меня.

— Так пошли вон оба!

— Дай им хоть ботвинью-то доесть! Больно уж вкусна, — вступился теперь Пыхач. — Молодой квас — и тот играет. Сам ты, бывало, не так еще бурлил.

— Что-о-о-о?!

Это был уже громовой раскат, предвестник надвигавшейся грозы. Все за столом притихли в ожидании, что вот-вот ударит и молния. Тут внимание боярина было отвлечено конским топотом за окном.

— Кого там еще нелегкая несет? Один из холопей кинулся к окошку.

— Ну, что же?

— Да какой-то верховой. Эй, ты, слушай! От кого прислан и с чем?

— От воеводы, с государевым указом, — донесся явственный отклик.

Илья Юрьевич весь встрепенулся и осенил себя крестом.

— Благодарения и хвала Создателю во святой Троице! Этого указа я ждал ровно десять лет, что не видел царских пресветлых очей. Сердце-вещун говорило мне, что я все же не совсем еще забыт. Ну, детушки, скоро-скоро мы будем в Белокаменной…

— И я тоже! — заликовал Пыхач и захлопал, как ребенок, в ладоши.

— И ты тоже, Емелька-дурак, само собой, на печи туда поедешь. Да где же гонец? Пускай войдет!

И вошел гонец… Да юнец ли это, полно? На плечах — самого грубого сукна полинялый воинский кафтан, в руках — затасканный воинский же колпак с медным репьем на остроконечной тулье, на боку — сабля не сабля, а несуразный какой-то короткий меч… Да и рожа совсем неподобающая: одутловатая, очевидно, от неумеренного употребления горячительных напитков.