— Ловко же ты все это выкладываешь! — воскликнул Рафик. — Ты должна рассказать все это Хур Бану. Она тоже говорит, что залезать в долги, браниться, проматывать деньги, играть и пить — большое зло. Конечно, насчет выпивки я с нею не согласен. Пропустить изредка стаканчик-другой никому не повредит…

— Ох, дядюшка Рафик, не давай им сходиться вместе, не то они запретят колотить жен всей деревне, — сказал Панчи шутливо.

— Сынок, — сказал Рафик. — Слова похожи на семена цветов. Когда ветер уносит в болото семена цветка, они могут там прорасти, и трясина станет садом.

— А по-моему, все эти докторские идеи просто глупы! — сказал Панчи. Ему вовсе не хотелось так быстро соглашаться со всем тем, что было для него новым и необычным.

После полудня Гаури сидела рядом с Хур Бану, усердно крутившей прялку на веранде. Помогая Хур Бану расчесывать пряжу, она увлеченно рассказывала ей о чудесах Хошиарпура.

— Там, тетушка, электрические лампы светят, как звезды ночью. А дороги такие чистые, что можно видеть в них свое лицо. А в лечебнице мне приходилось кипятить все инструменты, прежде чем большой доктор дотронется до них. Вы знаете, даже человеческое дыхание ядовито для раны, поэтому нам, санитаркам, приходилось прикрывать нос и рот белой повязкой, когда доктор оперировал кого-нибудь из больных…

— Ай-ай, — удивлялась Хур Бану, — вы, должно быть, были похожи на джайнских [28] отшельников. Я слышала, наш Рамазан, который там работает на фабрике, должен носить какую-то синюю одежду. Но зато мне говорили, что с тех пор, как в нашем государстве правят индусы, мечети в Хошиарпуре стоят совсем заброшенные, а храмы процветают.

— Не болтай глупости! — закричал ей Рафик с дальнего конца веранды, где он осматривал огромные, недавно обожженные кувшины для зерна. — Она тебе про сахар, а ты ей про дерьмо! Слушай ее и старайся понять. Тот, кто молчит, постигает мудрость.

— А ты не суй нос не в свои дела! — ответила Хур Бану. — Когда ты говоришь, можно подумать, что это дребезжат твои полуобожженные посудины!

Гаури не могла удержаться от улыбки, слушая их перепалку, и из скромности закрыла лицо краем покрывала.

— Рассказывай, сестрица, не обращай на него внимания, — сказала ей Хур Бану. — Мужчинам всегда кажется одинаково большой и собственная мудрость, и женская глупость.

— Это точно, сестрица, — подтвердила Ракхи, старая сморщенная деревенская повитуха с ястребиным носом, которая незаметно вошла к ним и теперь стояла подбоченясь, одетая в блестящий атлас, хотя ее уже порядком сгорбили прожитые пятьдесят пять лет. — Мужчины вечно замечают соринку в чужом глазу, а в своем и бревна не видят.

— Здравствуй, сестра, здравствуй, — приветствовала ее Хур Бану с показным радушием. Ракхи редко к ним заходила и, конечно, теперь пришла для того, чтобы разнюхать новости о Гаури.

— Здравствуй, мать! — почтительно приветствовала ее Гаури. Она познакомилась со старухой в доме тетки ее мужа Кесаро, где Ракхи часто бывала.

— Ах, девочка, я пришла взглянуть на твое лицо… и фигуру, — затарахтела Ракхи. — Мне сказали, что у тебя живот, вот я и принесла сюда свои старые мощи.

Гаури покраснела и еще ниже опустила край покрывала. Она чувствовала, что старуха пришла неспроста.

— Какое красивое у вас платье, мамаша! — не без иронии сказала Хур Бану и придвинула ей циновку.

— Да, сестрица, кто красив сам по себе, а кого красит платье! — ответила Ракхи, усаживаясь.

— Это уж верно! — заметил Рафик, довольный характеристикой, которую дала себе Ракхи.

— Заешь, дорогой, «все глаза темные, да не всякий сглазит», — сказала Ракхи, защищаясь. — Я пришла взглянуть на жену моего Панчи. Ведь я своими руками принимала его. И когда он женился, я надеялась… Но потом я узнала от Кесаро, что его жена сразу же уехала обратно к своей матери и оттуда в Хошиарпур. Девушки теперь пошли шустрые…

— Гаури, расскажи Ракхи о сахибе докторе, — посоветовала Хур Бану, желая переменить тему разговора.

— Да, да, сестра, мне говорили, что эта девушка стала теперь очень образованная, — ехидно ухмыльнулась Ракхи, решившая, что Гаури, которая работала в больнице сестрой, будет ей теперь конкуренткой.

И она смерила Гаури взглядом, ощупывая глазами ее живот.

— Она потом позовет тебя осмотреть ее, Ракхи, — сказала Хур Бану, стремясь отделаться от старухи.

— Нет, тетя, — сказала не любившая лицемерить Гаури. — Когда придет мое время, я поеду в больницу к доктору Махендре…

Это привело деревенскую повитуху в бешенство.

— Я вижу, девочка, у тебя выросли крылья, — злобно сказала она. — Но не забывай: когда у муравья отрастают крылья, значит, его смерть близка.

— Как ты можешь говорить такое! — запротестовала Хур Бану. — Не нужно поминать смерть. У нас и так достаточно народу умерло во время засухи!

Панчи, только что вставший после дневного сна, вышел во двор. Он слышал последние слова Хур Бану.

— Ах, сынок, что это с твоей головой? — запричитала Ракхи, хотя ей, главной сплетнице в деревне, все было отлично известно.