— Ну, это меня не тревожит, — сказала Клара, разглядывая жуткий беспорядок, царящий в комнате. Повсюду, где только можно, валялись кучи грязной одежды, учебники, чашки с засохшей кофейной гущей, вазочки с растаявшим мороженым, среди которого плавали окурки. — Ты могла бы не сегодня завтра впустить сюда Клодину, только бы она сразу в обморок не упала.

— Да, ты права, — согласилась Глория. Уже почти неделю она не впускала к себе горничную, но и возникший в результате бедлам ничуть не скрашивал ее положения. — Ладно, так о ком это ты говоришь?

— О Дж. Дж., — ответила Клара. — Расшифровывать не нужно?

— Не нужно, — проговорила Глория, у которой перевернулось все внутри. — И что же он?

— Вот это, я надеялась, ты сама мне расскажешь.

— Да нечего рассказывать, — отмахнулась Глория.

— Ой, солнышко, я не такая глупая, как тебе кажется. — Клара подняла с полу расческу, устроилась на кровати возле Глории и стала расчесывать ей грязные, спутанные волосы. — У тебя обручалка от мужчины с такой внешностью — Бастиана Грея, за которым охотятся все девушки и их маменьки. Тем не менее ты заперта в этой комнате, выглядишь несчастной и слушаешь без конца одну и ту же песню Бесси Смит. Можешь привести мне другой такой же классический пример явной влюбленности?

— Ты-то что в этом понимаешь? — слабо защищалась Глория. — Может, какой-то фермер стащил у тебя любимую овечку, что ли?

И Глория, еще не закончив говорить, рассмеялась. Клара присоединилась к ней.

— Ты, наверное, не поверишь, но даже в моих родных краях случается несчастная любовь.

— В Пенсильвании?

— Слушай, я давно хочу тебе рассказать. — Клара отложила расческу в сторону. — Я приехала в Чикаго вовсе не потому, что надо помогать тебе готовиться к свадьбе. Мне нужно было уехать подальше от одного человека, от моего собственного прошлого, и начать жизнь заново. Уехать от человека, которого я любила, хотя и не следовало. — Она закрыла глаза. — Я в этих делах смыслю не больше любой другой девушки. Но одно я знаю твердо: ради любви можно пойти на все. Если кого-то любишь по-настоящему, потом и жалеть ни о чем не станешь. Даже если добром это не кончится.

— Но как можно узнать? — настаивала Глория. — Как можно быть уверенной, что это — любовь? Как вообще разобраться в своих чувствах?

— А тебе и знать ничего не нужно, кроме одного: хочешь ли ты разобраться? — Клара взяла Глорию за руку. — Или же готова от него отказаться.

— Нет, — сказала Глория, представив себе Джерома, его руки, которые легли на ее талию во время первого урока пения. И как он учил ее петь, учил чувствовать текст и музыку. — Отказываться я не собираюсь. Пока не все потеряно.

— По-настоящему живой я тебя видела один-единственный раз — когда ты была на эстраде вместе с ним, когда вы вместе выступали. Это было какое-то чудо!

Слезы брызнули из горячего родника внутри Глории, из того места, которое показал ей Джером.

— Мне необходимо разобраться, предназначены ли мы с Джеромом друг для друга. Если не разберусь, то никогда себе этого не прощу.

— Ну, так чего ты ждешь? — сказала Клара, ласково вытирая слезы со щек Глории. — Твоя мама вернется домой только через несколько часов.

***

Глория сделала нечто такое, чего никогда раньше не делала, — она поехала автобусом. Одна. Вечером. В Бронзвиль [99] .

Прежде она и близко не подходила к этому району. Но для себя решила: если уж она собралась пойти на самый большой в жизни риск, то и делать это нужно смело, только так. Ей некого было попросить отвезти ее туда. Нужно добраться самой, постучать в дверь Джерома и раскрыть ему свою душу. Иначе какой смысл вообще туда ехать?

Для поездки в автобусе она и «нарядилась» соответственно: старенькая шляпка-колокол, простенькая белая блузка с длинными рукавами, строгая темная юбка. Правда, «наряд» удалось выдержать не до конца — ни у кого из женщин не было на ногах туфель с высоким каблуком, а юбки у большинства были очень скромными, до середины икр. Туфли у женщин, как и у мужчин, отличались сугубой практичностью — и для ходьбы пешком, и для работы. Они же возвращаются домой с работы, сообразила Глория.

Немолодая женщина встала и уступила Глории место. Та пыталась отказаться, но женщина улыбнулась и сказала:

— Леди не годится стоять на ногах. — Глория в последнее время ни у кого не встречала такого доброго к себе отношения.

Другой примечательной чертой пассажиров было то, что почти все они были чернокожими. Поначалу Глория опасалась, что будет среди них белой вороной и что все станут смотреть на нее неприязненно. В памяти всплыло то, о чем говорили еще в школе, и она покрепче прижала к себе кошелек, стараясь ни с кем не встречаться взглядами. Но ехать пришлось долго, и выдержки Глории не хватило. Довольно скоро она уже начала смотреть на своих попутчиков.