— Доброе утро! — воскликнула она и хотела поцеловать Глорию в щечку.

Но тут заметила, какое у Глории бледное измученное лицо. Глаза цвета морской волны поблекли, под ними залегли фиолетовые мешки. Даже кожа покрылась нездоровой бледностью, а волосы, напоминавшие румяный апельсин, казались не очень чистыми.

— Гло, ты выглядишь совсем…

— Погибшей! — выкрикнула Глория дрожащими губами.

— Я хотела сказать «уставшей». — Тут Глория не выдержала и расплакалась. — Ну-ну-ну! Что это ты — фонтанчиком работаешь?

— Я не знаю, что теперь делать! — рыдала Глория, и слезы ручьем текли из глаз, орошая серебристое шелковое кимоно Лоррен. — Я такую кашу заварила!

— Такого быть не может. Та Глория Кармоди, которую я знаю, от усталости неспособна заварить кашу. — Лоррен провела гостью в дом. Пока не появилась такая гостья, она даже не замечала, как в доме пустынно. С тех пор как в прошлом году ее сестра Эвелина уехала в Брин-Мор [81] , дом постоянно казался слишком большим и слишком холодным. — Ты мне все-все расскажешь, только давай сначала я сделаю тебе кофе. Как ты на это смотришь?

— Сделай, — всхлипнула Глория, вытирая нос рукавом светленького платья.

— Иди посиди в солярии, я сейчас!

В просторной кухне Лоррен нашла старшую горничную, Маргерит, и велела той заварить крепкого кофе и отрезать два кусочка пирога, глазурованного безе с лимоном и с хрустящей корочкой. Вообще-то Лоррен сейчас увлеклась голливудской диетой, рассчитанной на восемнадцать дней, но успокоить девушку лучше всего лакомым угощением. Вот она и решила, что можно на четвертый день отойти от диеты ради того, чтобы помочь оказавшейся в беде подруге.

Как удачно все складывается!

Вот теперь Лоррен сумеет доказать, какая она преданная подруга, подставит плечо, на котором Глория сможет выплакаться, окружит ее безграничной любовью и вниманием. А когда придет время Лоррен каяться за ту кашу, которую она заварила, Глория, не задумываясь, примет ее сторону.

Глорию она нашла там, куда ее и отправила. Та, понурившись, сидела в солярии, на обитой английским ситцем скамеечке. Солярий был очень уютной комнатой, со всех сторон застекленной, уставленной скамейками из кованого железа и кадками, где росло что-то с огромными листьями — Лоррен никак не могла выучить названия. На ее взгляд, что деревья, что кусты — все одно растения.

Вслед за нею вошла Маргерит с кофе и ломтиками пирога на подносе, поставила все это на столик возле девушек.

— М-м-м, мне уже стало лучше, — сказала Глория, с интересом поглядывая на пирог. Казалось, она немного успокоилась, хотя на щеках еще виднелись непросохшие слезы.

— Давай, выкладывай все, — подбодрила ее Лоррен, протягивая вилку.

— Обещаешь не осуждать меня, что бы я тебе ни рассказала? — спросила Глория и поскребла вилкой по пирогу, начиная с безе.

— Будем считать, что здесь, в солярии, никто никого не осуждает.

— И учти: я скрывала это от тебя не потому, что не доверяю — я тебе очень даже доверяю! Ты же моя лучшая подруга. Просто, наверное, потому, — Глория глубоко вздохнула, — что если никто об этом не знает, то оно как бы и не происходит на самом деле.

И Глория приступила к повествованию о «Зеленой мельнице» и о Джероме Джонсоне. В ее рассказе было все, чему положено быть в пикантной истории, но концовка оказалась куда более пресной, чем ожидала Лоррен. Ну ладно, если говорить откровенно — чем она надеялась.

— Гло, мне-то ты можешь сказать, — проговорила Лоррен, облизывая вилку. — Что на самом деле происходит между тобой и Джеромом? Мне как-то трудно поверить, что он просто так дал тебе это место.

— О чем ты?

— У него же руки пианиста, Гло, — гнула свое Лоррен.

Глория сгорбилась на своей скамейке, прижимая к груди подушку.

— Ладно. Он действительно прикасался ко мне…

— Так я и знала!

— Но только по делу, профессионально.

— Дальше ничего не говори! — воскликнула Лоррен. Она села по-турецки, слегка покачиваясь. — В смысле — говори дальше. Рассказывай без утайки.

— Рен, я говорю вполне серьезно, — ткнула ее пальцем в бок Глория. — Это не то, что ты думаешь. Он очень строг со мной, временами чересчур строг.

— А это несомненный признак того, что ты ему нравишься. Когда мужчины не знают, как им быть со своим чувствами, они становятся слишком суровыми, — просветила подругу Лоррен, вспоминая про себя о том, как держится с ней самой Маркус. — И тут уж не важно, сколько им лет, взрослые они или нет.