– Люди будут умирать и дальше, сэр, но если вы и дальше будете отказываться от понимания, их смерти для вас так и останутся бессмыслицей.

– Хорошо, что я, по-твоему, должен понять?

– Позвольте спросить, готовы ли вы это понять, сэр?

– Боюсь, у меня нет выбора.

– Выбор есть всегда, вот только мы далеко не всегда готовы принять свой выбор. Я спрашиваю ещё раз, готовы ли вы сгореть в огне понимания, чтобы подобно Фениксу возродиться вновь?

– Готов.

– Я должен спросить трижды. Готов ли ты к тому, чтобы войти в огонь понимания? – Джеймс отбросил «маску» слуги. Теперь это был адепт, готовящий своего ученика к первому посвящению.

– Готов.

– Готов ли ты к этому преображению?

– Готов.

– Тогда следуй за мной.

Сад сменился лесной поляной, на которой горел костёр. Было темно.

– Здесь всегда ночь, – сказал Джеймс Габриэлю.

– Почему?

– Потому что так устроен мир, что костёр понимания должен гореть в мире вечной ночи сознания. Отныне только твой собственный огонь будет освещать тебе путь.

– А как же солнце и звёзды?

– В мире понимания есть только собственный свет. Солнце и звёзды видят здесь только слепые, которые ни за что не согласятся прозреть.

– Почему?

– Страх. Стоит открыть глаза, как первое, что ты увидишь – будет тьма. Затем, если ты выдержишь испытание тьмой, ты увидишь свет. Это будет огонь понимания. Но только после того, как ты войдёшь в него и сгоришь, ты увидишь свой внутренний огонь. И только после того, как ты смиришься с тем, что надо идти во тьме с собственным светом, свершится чудо. Ты поймёшь, что тьма и есть свет, только из-за его яркости ты видел его как тьму, скрывающую от тебя всё.

Габриэль не заметил, когда Джеймс оставил его наедине с огнём. Он подошёл к костру. Страха не было. Был интерес и спокойствие. Габриэль сбросил с себя одежду и вошёл в огонь.

Пламя приняло его, словно возлюбленного. Это действительно было похоже на встречу с возлюбленной, с той самой возлюбленной, отражение которой мы видим в самых близких нам людях, если отбрасываем страх перед любовью и полностью, сжигая за собой мосты, отдаемся этому чувству, не думая ни о чём, ни о каких последствиях.

Пламя не тронуло тело Габриэля, но очистило душу от страдания. Выйдя из огня, Габриэль вновь оказался в саду. Джеймс его ждал уже с чашей в руках. В чаше было вино.

– Это вино понимания. Понимание всегда пьянит. Выпей его и сделай то, что должно, – сказал слуга.

Габриэль принял чашу.

– Судьба, мой друг, похожа на кузнеца, который своими ударами придаёт необходимые свойства стали. Только в нашем случае судьба выковывает лица. Каждому её удару предшествует искра понимания, которая должна подобно кузнечному горну разогреть до нужной температуры исходный материал. Обычно мы теряем большую часть понимания, поэтому удары судьбы приносят такую боль, но если ты научишься впитывать эту искру без остатка…

Габриэля разбудил крик петуха.

Прошло около года со дня смерти Мариам. Её не стало теплым октябрьским днём. Умерла она, как и жила, с улыбкой на лице. Похоронили её в лесу, возле любимой беседки, – так она захотела сама.

Габриэль, с огромным трудом сдержавший слёзы на похоронах, плакал ночами, закрывшись у себя в комнате. Он рыдал, уткнувшись лицом в подушку, стараясь не шуметь, чтобы… Он сам не понимал, почему так стремится сохранить тишину ночи. Дни он проводил в беседке, возле могилы любимой. Там он вспоминал вновь и вновь каждое мгновение своей короткой любви, вспоминал их встречи, вспоминал каждое слово, каждое объятие, каждый поцелуй, каждый взгляд… словно воспоминания могли вернуть любимую или, на худой конец, заглушить боль, которую они делали ещё более сильной. Больше всего он хотел остаться там, в прошлом. Настоящее, как и будущее, умерло вместе с любимой, и он делал всё, чтобы не замечать движения времени.

Со временем боль сменилась апатией. В нём словно выключили все чувства разом. Он чувствовал себя мертвецом, который по каким-то нелепым причинам всё ещё продолжал жить. Габриэль вставал по утрам, ел, шёл работать, возвращался домой… Он был словно механическая кукла из музыкальной шкатулки или часов с хитроумным боем. Габриэль цеплялся за всё, что помогало ему сохранить это состояние душевного анабиоза, которое вместе с чувствами выключило и боль.

Мануэль и в лучшие времена был не особо разговорчивым, любившим одиночество или привыкшим к нему человеком. После смерти дочери он полностью замкнулся в себе и часто даже не отвечал на приветствия друга. Он или бесцельно бродил по лесу, словно заблудившееся привидение, или молча сидел возле могилы. Часто они сидели возле могилы вдвоём: каждый сам по себе, словно рядом не было никого.

Так прошло около года.

…Проснувшись, Габриэль не сразу понял, что с ним произошло. Было что-то иначе, не совсем так… Странный сон, который он помнил только обрывками, каким-то чудесным образом изменил Габриэля. И только за завтраком юноша понял, что к нему вернулась жизнь. Он так же продолжал любить Мариам, так же горевал от её потери, но теперь он больше не хоронил себя заживо, не прятал лицо от жизни.

– Пора возвращаться, – сказал он себе вслух, – а заодно и возвращать Мануэля.