Возвращение в общежитие (Владик, разумеется, отправился Марию провожать) – сначала на метро до «Лермонтовской», а потом на двадцать четвертом троллейбусе – тоже вышло сладким. Они держались за руки (целоваться или обниматься в общественном месте, даже поздно вечером, в ту пору представлялось совершенно неприемлемым). Неприметная ласка даже сильнее нравилась сейчас Иноземцеву, чем лежание с ней в постели, ведь настоящее, не вымученное или тайное свидание случилось у них в первый раз после лета пятьдесят седьмого.

Как и предвещала Лера, родителей – экс-генерала и парторга Старостина и его супружницы Ариадны Степановны – дома не оказалось. Куда-то отослали и прислугу Варвару.

Молодежь чудесно посидела вчетвером. Уминали пироги, приготовленные бабкой Варварой, дегустировали коньячок и чачу, привезенные в подарок тестю из Тбилиси. Учились танцевать под руководством Марии, оказавшейся чрезвычайно пластичной, полузапретный рок-н-ролл. Курили американские сигареты «Кэмел» из золотого портсигара Старостина. И Вилен, и Лера, и Мария, и сам Владик были в ударе. Хохмили и хохотали наперебой. Вечеринка, словом, удалась – за исключением одного известия, которое хозяин сообщил Иноземцеву шепотом, практически во время шапочного разбора. Они курили по последней американской сигарете на балконе с видом на проспект, когда Вилен сказал:

– На полигоне в тяжелую автомобильную аварию попал Флоринский. Его перевезли в Москву, в госпиталь Бурденко. Он находится в крайне тяжелом состоянии.

Впоследствии Иноземцев не раз задавал себе вопрос: знал ли Вилен тогда, что в действительности произошло с Флоринским? Иногда ему казалось, что да, иной раз – нет. Но то, что ни один простой советский человек не ведал в те дни, что случилось на Байконуре двадцать четвертого октября шестидесятого года, – это факт. Что там говорить, если из десятков тысяч работников секретной «королевской шараги» в курсе оказались лишь единицы. А сам Владик о том, что на самом деле случилось, услышал только через пару месяцев, когда сам оказался на Байконуре. И то лишь слухи, ничего официального. Однако в военном городке скрыть адскую вспышку в пустыне, а потом братскую могилу в городском парке оказалось невозможно…

…Ночь после вечеринки у Кудимовых он провел в общежитии у Марии. Как оказалось впоследствии, это была их последняя ночь. Однако в тот вечер грядущую разлуку ничто не предвещало. Как и после спектакля, он поехал провожать болгарку – и остался у нее. Девушка опять договорилась с соседками, чтобы они не ночевали дома. Слава богу, их не приходилось особенно упрашивать: иногородние аспирантки, далеко не самые, по тогдашним понятиям, юные (лет двадцати семи), они вовсю использовали возможности Москвы, чтобы организовать наконец свою личную жизнь.

Общежитие засыпало поздно и рано просыпалось. До двух-трех ночи (особенно перед выходным) по коридору бродили люди, громко разговаривали, смеялись. В семь-восемь пробуждались ранние пташки. Приходилось шептаться и зажимать друг другу рты в самые отчаянные моменты. На кухню или в душ надлежало путешествовать в конец коридора. Чтобы помыться, не преодолевая притом марафонские дистанции, Мария с вечера запасалась кастрюлей горячей воды и тазиком.

Около семи утра Владика разбудил галдеж в коридоре. Он разлепил веки и увидел, что Мария сидит, завернувшись в свое одеяло, поперек чужой застланной койки – и плачет. «Что с тобой?» – спросил он испуганно.

– Ничего, пустяки, ерунда, не обрыщат внимание.

Он встал, присел рядом. Ее поведение сейчас настолько контрастировало с веселым состоянием духа на вечеринке у Кудимовых, что ему со сна даже показалось, что она тоже откуда-то узнала, что случилось с Флоринским, и заранее его оплакивает.

– Что случилось, милая Мими?

– Ах, Влади! – вдруг горячим шепотом выдохнула она. – Неужели ты не разбираш? Они никогда не дадут нам с тобой быдат заедно – быть вместе! Не позволяват!

– Кто они? – туповато спросил он, хотя это и так было понятно.

– Началныцы! – почти выкрикнула она.

– Почему? – рассудительно проговорил он. – Напротив, я слышал, что сейчас может начаться послабление в режиме секретности. К тому же ведь ты не американка. Ты из Болгарии, а это самая братская к нам страна.

– Ах, Влади, аз не вярвам! Я не верю! Това няма да быде. Не будет того.

– Перестань, Мари, тебе в Москве учиться еще три года. Вот увидишь, за это время мы что-нибудь придумаем.

Она безнадежно покивала головой.

– Нет. Я не верю. Аз не вярвам. Имам плохо предчувствие. Нас разлучат.

– Брось, Мари, – он обнял ее за плечо.

– Давай уедем, – вдруг предложила она.

– Уедем? – удивился он. – Куда?

– От тук. Напылно. От СССР.

Он пораженно воззрился на нее, не в силах проронить ни слова.

– Да-да! – с жаром заговорила она. – Знаешь, аз казах никой – я никому не рассказывала, но у меня есть чичо. Дядя. Родной дядя. Той живее выв Франсии. И аз бях там. Там е добыр. И я там была. Там хорошо. И он, мой чичо, может все устроить. Мы просто перейдем границата и будем всегда живеят там. Во Франсии. Заедно. Вместе.