Третье: Ален Деламбр открывает опасный путь. Если его примерно не наказать, завтра каждый безработный тоже почувствует себя вправе прибегнуть к насилию. Сегодня, когда уволенные рабочие все чаще и чаще прибегают к зверствам, пожарам, угрозам, грабежам, вымогательствам, лишению свободы, может ли суд возвести захват заложников в ранг законного способа ведения переговоров?

Ответ, с точки зрения генерального адвоката, заключен в самом вопросе.

Наказание необходимо. Он не колеблется:

– На сегодняшний день вы являетесь последней преградой перед новой формой насилия. Осознайте свой долг. Допустить, что стрельба настоящими пулями заслуживает признания смягчающих обстоятельств, означает выбрать гражданскую войну, а не социальный диалог.

Ожидалось, что обвинение потребует сурового наказания. Пятнадцати лет.

Он требует тридцати. Максимального срока.

Когда он садится на место, публика ошеломлена.

Я в первую очередь.

Люси изменилась в лице. Николь больше не дышит.

У Шарля впервые в жизни протрезвевший вид.

Даже Фонтана опустил голову. Учитывая, сколько времени я проведу за решеткой, не скоро он увидит свои денежки.

Как и положено, председательствующий снова передает слово Люси. Именно она должна произнести заключительную речь. Конечно, это результат многомесячной работы и огромного недосыпа, но Люси словно задохнулась. Она пытается заговорить. Не получается. Прочищает горло. Выдавливает несколько беззвучных слов.

Председательствующий забеспокоился:

– Мы не расслышали, мэтр.

В зале царит тяжелая грозовая атмосфера.

Люси поворачивается ко мне. У нее слезы на глазах. Я смотрю на нее и говорю:

– Все кончено.

Она собирает все свои силы, поворачивается к присяжным. Но, решительно, это выше ее сил. Ни одного звука. Весь зал затаил дыхание.

Я прав. Все кончено.

Бледная как смерть, Люси поднимает руку, показывая председательствующему, что ей нечего добавить.

Она не может ничего добавить.

Присяжным предлагают удалиться.

Поздно вечером, ко всеобщему удивлению, они все еще не закончили совещаться. Заседание продолжится завтра.

В машине, которая везет меня обратно в тюрьму, я невольно перебираю всевозможные варианты. Разумеется, все мне видится в черном свете. Если они не могут прийти к решению, значит есть возражения. Процесс прошел в самом выгодном для меня русле, но сейчас вердикт оборачивается против меня. Если прокурор оказался достаточно убедительным, то многие, без сомнения, возомнили себя поборниками справедливости и только и мечтают о примерном наказании.

По моему ощущению, тюрьма в ту ночь – это коридор, ведущий к смерти. Время, чтобы умереть раз двадцать. Моя жизнь проходит передо мной. И все это ради этого [36] .

Я не спал всю ночь. Тридцать лет, это немыслимо. И двадцать лет невозможно. Даже десять лет я не выдержу.

Чудовищная ночь. Я думал, что развалюсь на куски и сдамся, но нет, напротив, мой гнев вернулся с прежней силой. Страшный гнев, как в лучшие дни, желание убить, все это так несправедливо.

На следующий день, когда я возвращаюсь во Дворец правосудия, я бледен, мое решение принято.

Я внимательно разглядываю полицейского, который обеспечивает мою перевозку. Двойник того, который сторожит мой бокс во Дворце правосудия. Я детально рассматриваю застежку его кобуры. Насколько я вижу, это большая пуговица-кнопка, ремень приподнимается, и оружие выходит без затруднений. Я мысленно роюсь в информации, которую в свое время получил от Камински: «Зиг-Зауэр SP2022», ручного предохранителя нет, зато есть рычажок для постановки на предохранительный взвод.

Думаю, я сумею им воспользоваться.

Но действовать придется очень быстро.

Зайдя в бокс, я понимаю, как смогу все сделать: сильно толкнуть его, придавить плечом. Использовать руку с действующими пальцами.

Люси тоже не спала. Николь – не больше нас обоих. И Матильда.

Шарль в растерянности. Я нахожу, что серьезность, когда он нервничает, ему к лицу. Он наклоняет голову, глядя на меня, как будто моя судьба глубоко его тронула. Как хочется попрощаться с Шарлем.

Фонтана в глубине зала сохраняет ясность глаз и гибкость походки. Сфинкс.