Предложение пришлось как нельзя кстати, потому что мне только что наложили еще два шва на левую надбровную дугу – следствие небольшого расхождения во взглядах сексуального характера в душевой комнате с несколько примитивным бодибилдером, которого мой возраст не обескуражил. Шарль стал моим ментором, и я в точности следовал его советам, должен прямо об этом сказать.

Совет по поводу одежды исходил от него, и еще масса других мелких уловок, которые позволяли сохранить б'oльшую часть своей порции еды, не сунуться по недосмотру в «запретные зоны» различных кланов, чья протяженность и конфигурация изменялись по негласным, но строгим и довольно мистическим правилам, не давать спереть у тебя то, что ты только что купил, или не оказаться слишком быстро изгнанным со своей койки кем-то из вновь прибывших.

Шарль также объяснил мне, что в действительности самой большой угрозой был тот факт, что мне два раза подряд разбили морду: я рисковал тем, что ко мне станут относиться как к козлу отпущения, типу, которому в любой момент можно расквасить физиономию.

«Это дело надо тормознуть и дать обратный ход и тут есть два решения первое это набить морду самому крутому в твоем отделении а если это не пройдет или ты не сможешь этого сделать без обид думаю что с тобой так оно и будет нужно поискать защиту у кого-то кто заставит тебя уважать».

Он прав, Шарль. Это стратегии шимпанзе, но тюрьма и не до такого доводит. Я прокручивал эту мысль в голове и начал присматриваться к крутым парням, задаваясь вопросом: под каким соусом я смогу получить защиту одного из них?

Сначала мой выбор пал на Бебету. Это был чернокожий лет тридцати, которому наверняка сделали лоботомию в юном возрасте, и с тех пор он функционировал исключительно в двоичном коде. Когда он поднимает гири, то осознает только две команды: поднять/опустить, когда ест – разжевать/проглотить, когда идет – правая нога/левая нога и так далее. Он ждет суда за убийство румына-сутенера ударом кулака (кулак вперед/кулак назад). Ростом он под два метра, и если убрать кости, то останется около ста тридцати кило мускулов. Отношения с ним основываются на принципах, близких к этологическим [22] . Я сделал первые шаги, но этому типу потребуются недели только на то, чтобы запомнить мое лицо. И я даже не надеюсь, что в один прекрасный день он вспомнит мое имя. Первые контакты завершились успешно. Я добился выработки первого условного рефлекса: он улыбается, когда я подхожу. Но весь процесс затянется очень надолго.

То, что Шарль сказал мне о старшем прапорщике Мориссе, отложилось где-то у меня в голове, сам не знаю почему. В течение дня я ловил себя на том, что думаю о нем или наблюдаю за ним, когда он проходит мимо моей камеры или во дворе во время прогулки. Это мужчина лет пятидесяти, полноватый, но крепкий, чувствуется, что он давно работает в пенитенциарной системе и прямое столкновение, если таковое должно случиться, его не пугает. Он следит за всем окружающим опытным глазом. Я видел, как он делал замечание Бебете, который весил в три раза больше, чем он. Конечно, он представляет власть, но в самой его манере говорить, объяснять, что именно ему не понравилось, было нечто меня заинтриговавшее. Даже Бебета уловил, что этот человек воплощает власть. Вот тут у меня и появилась идея.

Я помчался в библиотеку, нашел программу конкурса на звание лейтенанта пенитенциарной системы. Проверил, что интуиция меня не подвела и что некоторые шансы на успех у меня были.

– Ну что, прапорщик, как конкурс? Непростое дело, насколько я себе представляю.

Прогулка. На следующий день. Погода хорошая, заключенные спокойны, а прапорщик не из тех, кто любит почем зря размахивать своей дубинкой. Он с беспредельным вниманием покуривает сигареты из светлого табака, как будто каждая из них стоит в четыре раза больше его месячного заработка. Он держит сигарету большим и указательным пальцем и холит ее с благоговением молодой матери, это просто удивительно.

– Нет, непростое, – отвечает старший прапорщик, осторожно дуя на фильтр, на который попала крошечная частица пепла.

– А на письменном, что вы выбрали, сочинение или реферат?

Тут его взгляд отрывается от цигарки и добирается до меня.

– А вы-то откуда про это знаете?

– Ну, эти административные конкурсы… тут я собаку съел. Я много лет преподавал людям, которые к ним готовились, причем к самым разным. В Министерстве здравоохранения, в Министерстве труда, в префектурах. Программы очень схожи. Всегда одна и та же проблематика.

Я испугался, что с этой «проблематикой» слишком поторопился. Вот что значит нетерпение. Я чуть было не прикусил губу, но сумел удержаться. Прапорщик вернулся к своей сигарете и долгое время молчал. Потом произнес, разглаживая ногтем шов на фильтре:

– С рефератом-то мне посложнее.

Есть! Деламбр, ты гений. Может, ты и огребешь тридцать лет, но что до манипулирования людьми, годы занятий менеджментом себя оправдывают. Я выждал несколько секунд и продолжил:

– Понимаю. Проблема в том, что почти все кандидаты выберут сочинение. Потому что почти все кандидаты – как вы, и боятся писать реферат. Поэтому те, кто сделал ставку на последнее, выделяются в глазах экзаменаторов. Они получают фору. И они, кстати, правы, потому что реферат, если знаешь, как за него браться… Это даже проще, чем сочинение. Намного яснее.

Это заставляет его задуматься, старшего прапорщика Мориссе. Я напомнил себе, что стоящий передо мной мужик не дурак, и мне не стоит настаивать, иначе есть риск потерять и то малое преимущество, которого удалось добиться. Я сказал:

– Ладно, старший прапорщик, желаю удачи. – И вернулся во двор.

Я очень надеялся, что он меня окликнет, но ничего не произошло. Когда прозвенел звонок, я встал в строй вместе с остальными.

Когда я обернулся, старший прапорщик Мориссе исчез.