Я прекрасно знаю, что у нее вертится на кончике языка единственный вопрос, который она никогда не задаст: «Почему ты меня покинул?»

Однако хронологически самым первым посещением был визит Люси. Естественно. Копы арестовали меня и спросили, есть ли у меня адвокат, я назвал Люси. Кстати, она была готова прийти. С момента, когда меня арестовала ББР, Люси знала, что ей я позвоню первой. Она крепко обнимает меня, расспрашивает, как я себя чувствую, и ни слова о том, что сама думает о происшедшем, ни одного упрека – это такое облегчение! Именно поэтому я не стал бы звать ее сестру, даже если бы та была адвокатом.

Полицейские устроили нас в маленькой комнатке, и время пошло. Мы не стали давать волю излияниям, боясь, что нас обоих захлестнут эмоции, и я спрашиваю Люси, каковы следующие действия, как все будет развиваться дальше. Люси в общих чертах описывает мне процедуру, но, едва осознав, в чем недопонимание, мгновенно реагирует:

– О нет! Нет, папа, это невозможно!

– Не понимаю почему. Совсем наоборот: я в тюрьме, моя дочь – адвокат, что может быть логичней!

– Я адвокат, но я не могу быть ТВОИМ адвокатом!

– Почему? Это что, запрещено?

– Нет, не запрещено, но…

– Но что?

Люси посылает мне очень милую улыбку, которая напоминает мне ее мать, что при данных обстоятельствах вгоняет меня в полную депрессию.

– Послушай, – говорит она как можно убедительней, – то, что ты там сделал, папа, уж не знаю, отдаешь ли ты себе полностью в этом отчет, но это очень… серьезно.

Она обращается ко мне как к ребенку. Я делаю вид, что не замечаю этого: ее реакция кажется мне естественной, учитывая, в каком направлении пошел разговор.

– Я не знаю, как судья станет квалифицировать факты. Имеет место как минимум «незаконное лишение свободы», возможно «с отягчающими обстоятельствами», а поскольку ты стрелял в полицию…

– Я не стрелял в полицию, я стрелял в окна!

– Да, такое возможно, но за окнами была полиция, и это называется «вооруженное нападение на представителя власти».

Когда ничего не понимаешь в юриспруденции, подобные выражения вызывают мгновенный страх. И возникает единственно важный вопрос:

– И на сколько это тянет? По максимуму?

Горло пересохло, язык тоже, и такое ощущение, что голосовые связки скребут по наждачной бумаге. Люси вскидывает на меня глаза и какое-то мгновение пристально вглядывается. На нее легла самая трудная задача: заставить меня выдержать испытание реальностью. И она выполняет ее с блеском. Моя дочь – чертовски хороший адвокат. Она говорит медленно, тщательно артикулируя каждое слово:

– То, что ты сделал, – это почти самое худшее: максимальное наказание, папа… Тридцать лет лишения свободы.

До сих пор эта цифра была предположением. В устах Люси она превращается в безумную реальность.

– А всякие сокращения срока?

Люси вздыхает:

– Не тот случай, уверяю тебя…

Тридцать лет! Эта перспектива меня просто убила, и Люси это прекрасно видит. Я и так в плачевном состоянии. Ее подтверждение меня просто добило. Наверное, я расплылся на стуле и не мог больше себя контролировать – я плачу. Знаю, что нельзя, что плачущие старики – самое непристойное зрелище, но это сильнее меня.

Прежде чем ввязаться в схватку, то есть за два дня до захвата заложников, я отвел на все про все меньше двух часов, чтобы прикинуть юридические риски. Я открыл и пролистал две-три книги по юриспруденции, рассеянно почитал: мною владела бешеная ярость. Я знал, что ввязываюсь в нечто отчаянное, но последствия были куда более абстрактны, чем моя ненависть.

Я умру здесь – вот что говорю я себе сейчас.

И достаточно глянуть на Люси, чтобы понять, что она думает то же, что и я. Даже о половине этого срока, даже о пятнадцати годах невозможно и помыслить. Сколько мне будет, когда я выйду, – семьдесят пять, восемьдесят?

Даже если я умудрюсь сделать так, чтобы мне не расквашивали физиономию пару раз в месяц, – это невозможно.

Я плачу навзрыд. Люси сглатывает слюну.

– Мы будем бороться, папа. Во-первых, это максимальный срок, и нигде не сказано, что присяжные…

– Как – присяжные? Разве не судья?

– Конечно нет, папа! – Она в ужасе от глубины моего непонимания. – То, что ты сделал, подлежит суду присяжных.

– Присяжных? Но я не убийца! Я никого не убил!

Мои слезы, смешанные с возмущением, смехотворны. Для Люси ситуация становится все более и более сложной.