Ифигения [15] .

Мне показалось, что она немного переигрывает.

Мы зашли в агентство и вот уже сидим перед менеджером по работе с клиентами. Копия моего зятя: тот же костюм, та же прическа, та же манера вести себя и говорить. Не знаю, сколько клонов этой модели было выпущено. Но лучше мне не думать о Грегори, потому что он провозвестник колоссальных проблем.

Матильда на минуту уединяется со своим банкиром и тут же возвращается. С ума сойти, насколько все просто. Дочь протягивает мне толстый конверт.

Я поцеловал ее. Она механически подставила щеку. Она корит себя за холодность, но уже слишком поздно. Ей кажется, что я обиделся, я пытаюсь подыскать слова, но безуспешно. Матильда пожимает мне запястье. Теперь, когда она отдала мне половину всего, что имела, ей вроде бы полегчало. Она только сказала:

– Ты ведь мне обещал, да?..

Потом улыбнулась, словно ей стыдно, что она повторяется, что выказывает недоверие. Или страх.

Мы расстались у входа в метро.

– Я немного пройдусь.

На самом деле я дождался, пока она не уйдет, и тоже спустился в подземку. У меня просто не хватило мужества оставаться дольше рядом с ней. Я поставил мобильник на режим вибрации и засунул его в карман брюк. По моим подсчетам, Матильда окажется дома меньше чем через полчаса. Станции мелькают за окном вагона, я сделал пересадку, пошел по переходам, мой телефон бьется о ляжку. На очередной пересадке, вместо того чтобы сесть в вагон, я опустился на пластиковое сиденье, подобрал чуть помятый номер «Ле Монд». Пробежал глазами статью: «Наемные работники на сегодняшний день представляют собой „главную угрозу“ для финансовой безопасности предприятий».

Глянул на часы, продолжая нервно листать газету. Страница 8: «Рекордная цена на аукционе за яхту эмира Шахида аль-Аббази: 174 миллиона долларов».

Я сижу как на раскаленных углях и стараюсь сосредоточиться.

Долго ждать не пришлось. Я поспешно достал мобильник, чтобы посмотреть на экран. Это Матильда. Я сглотнул слюну, не стал отвечать на звонки, никаких сообщений она не оставила.

Я попытался сконцентрироваться на чем-то другом. Страница 15: «После четырех месяцев забастовки с захватом заводских помещений рабочие „Дефоржа“ согласились на единовременную премию в триста евро и сняли блокаду».

Но две минуты спустя она звонит снова. Глянув на часы, я мысленно произвел подсчеты. Николь еще не вернулась, но дома она будет до моего прихода, и я не хочу, чтобы Матильда оставила сообщение на нашем домашнем автоответчике. На третьем звонке я снимаю трубку.

– Папа!

Она не находит слов. Я тоже.

– Как ты мог… – начинает она.

Но это все, на что ее хватает. Она дома. И только что обнаружила собственного мужа с расквашенной физиономией и узнала, что я обратился к ней, потому что с ним у меня ничего не вышло.

Матильде пришлось признаться мужу, что она отдала их общие деньги отцу.

Они оба в ярости, и я их понимаю.

– Послушай, рыбка моя, я тебе все сейчас объясню…

– ХВАТИТ! – Она заорала. Изо всех сил. – Верни мне эти деньги, папа! Верни НЕМЕДЛЕННО!

Я отвечаю, пока мне не изменило мужество:

– У меня их больше нет, рыбка, я только что их отдал за этот пост.

Молчание.

Не знаю, верит ли она мне, потому что все, чем я был в ее глазах, сегодня рухнуло и возник новый я, невероятный и невыносимый.

Дело не только в том, что ей придется пересмотреть все, что она, как ей казалось, знала о своем отце, – ей еще придется с этим жить.

Надо успокоить ее. Убедить, что она не должна тревожиться.

– Послушай, рыбка, я же дал тебе слово!

Ее голос серьезен, спокоен и прост. На этот раз она не подыскивает слова. Она произносит несколько слогов, к которым сводится главное, о чем она думает:

– Ты подлец…

Это не мнение, а констатация факта. Покидая станцию, я прижимаю конверт к себе. Мой билет в пантеон отцов семейства.

Матильда больше не звонила. Она была в таком бешенстве, что явилась прямо к нам. Нажала кнопку домофона столь разъяренным пальцем, что, по моему ощущению, он так там и оставался все то время, что она поднималась в квартиру и осыпала меня бранью на глазах у матери. Она требовала, чтобы я вернул деньги, которые она мне одолжила, и орала, что я жулик. Я отгонял мысль, что конверт с ее деньгами все еще лежал в верхнем ящике моего письменного стола, и достаточно было преодолеть несколько метров, чтобы успокоить ее, чтобы все вошло в норму. Я словно ушел в себя, черпая силы из внутреннего источника, – как в кресле у дантиста, когда он возится с трудным зубом.