Джейн поглубже вдохнула ледяного воздуха, и тошнота чуть отпустила.

– Придется привыкать, – ответила она и пришпорила кобылу, чтобы висельник поскорее остался позади.

Эллен пряталась за спиной доктора Эванса, когда на пороге отделения интенсивной терапии возникли Максвеллы-старшие. Отец того и гляди взорвется, мать совсем поникла, бледная, губы в нитку.

У труженицы соцслужбы, которая привела Максвеллов, вид измученный. Вокруг Уилла толпятся врачи, каждым движет личная и профессиональная заинтересованность. Тут и диетолог, и специалист по респираторным заболеваниям, и терапевт, и фармаколог, и медсестры, которые обслуживают Уилла. Не хватает только регистратора да больничного священника; впрочем, отец Уайли может в любую секунду появиться, так его ситуация зацепила.

– Что, черт возьми, происходит, Эванс? Вы мне обещали…

– Мистер Максвелл, пожалуйста, успокойтесь, – начал доктор Эванс, раскрыв ладони в подтверждение своей честности.

– Успокоиться? – Максвелл дернул рукой, за которую цеплялась его жена. – А не пошли бы вы сами знаете куда, мистер Эванс?

Эллен переглянулась с коллегами – на всех лицах было неодобрение. Впрочем, от Максвелла ждали подобной реакции – не он первый позабыл о вежливости, когда его сын попал в беду.

– Джон, не надо, – проблеяла Диана Максвелл.

Роберт Эванс, краснолицый валлиец, телосложением напоминающий шкаф, даже бровью не повел. Эллен с удовольствием отметила, что полную невозмутимость сохраняют и остальные ее коллеги. Все они привыкли к эмоциональным срывам, которые особенно часты именно в отделении интенсивной терапии.

– Чего не надо? – рявкнул на жену Максвелл. – Не надо говорить этим британским эскулапам, этим рыбам заторможенным, что у них задницы загорятся, а они и знать не будут – без соответствующих инструкций?!

Эванс выжидал, пока Джон Максвелл закроет рот. Смысл слов ничего не значил; главное было добиться его замешательства. Как же – он, Максвелл, изощряется к красноречии, а реакции от окружающих никакой!

Максвелл начал второй заход.

– Ну, мистер Эванс, чего молчите-то?

В его тоне было столько сарказма, что Эллен подумала, не приклеить ли Максвеллу кличку – например, «Ковбой». Физиономия от ярости стала багровой. Неужели она, Эллен, всерьез рассматривала перспективу поехать в Америку с такими людьми, как Максвеллы? Правда, ее не звали дальше Балтимора, где Эллен должна была передать своего подопечного на руки местным медикам.

– Какого черта вы и сегодня отказываетесь отпустить моего сына? Мы уже и так торчим здесь двое лишних суток! – продолжал разоряться Максвелл.

– Миссис Максвелл, может, присядете? – предложила Эллен, указывая на стул рядом с кроватью Уилла, ибо Диана являла все признаки того, что вот-вот хлопнется в обморок.

– Постоит, небось не развалится! – рявкнул Джон Максвелл. О с каким удовольствием он бросился бы на доктора Эванса, будь у него хоть малейший повод! Но доктор Эванс такого повода ни за что не даст. – Я требую отпустить моего сына сегодня же. Он отправится с нами в Штаты, где для него еще есть надежда.

– У меня тоже, – будничным тоном заговорил Роберт Эванс, – имеются для вас обнадеживающие новости. Не хотелось бы вселять в вас ложную уверенность в слишком быстром развитии событий, однако я могу со всей определенностью сообщить, что ваш сын являет признаки выхода из комы.

Эллен отметила, что доктор Эванс очень тщательно подбирает слова и точно дозирует оптимизм.

Первой отреагировала Диана Максвелл – она разрыдалась, прижимая ладонь ко рту в безуспешной попытке скрыть свою слабость. Джон Максвелл выпучил глаза; Эллен ответила победным взглядом и наконец усадила Диану.

– Вы с самого начала не хотели отдавать нам Уилла, так ведь? – догадался Джон Максвелл.

Все врачи и медсестры знали: ярость – нормальная родительская реакция. Но только в первые несколько дней. Затем шок уступает место скорби и тоске. Но и эти эмоции постепенно проходят (как скоро – зависит от времени нахождения пострадавшего в отделении интенсивной терапии), и несчастные родители в большинстве своем заканчивают кротким смирением. Только, думала Эллен, едва ли Ковбою Максвеллу грозит впасть в кроткое смирение.

Эванс наживку не заглотил. Он продолжал говорить так, будто перед ним стоял человек, жаждущий услышать новую информацию, а не лопающийся от гнева.

– Позвольте объяснить подробнее, – произнес Эванс. И спокойным, твердым голосом, без медицинских терминов, начал перечислять признаки, свидетельницей которых Эллен стала двое суток назад и которые с тех пор были подтверждены серией анализов и результатами круглосуточных визуальных наблюдений вкупе с показаниями точнейших приборов. – О чем бишь я? Да, о ложной уверенности и быстром развитии событий, – продолжал Эванс. – Впрочем, рад сообщить, что мы зафиксировали целый ряд признаков того, что организм Уилла имеет некий настрой.