Почти весь путь в Ингойю я благополучно проспала. Как отличалась эта поездка от предыдущей! Вместо ароматов кофе и выпечки салон заполонила колкая цитрусово-имбирная свежесть одеколона Ингольва. Муж сегодня лучился хорошим настроением, хотя утром все же прочел мне краткую лекцию о поддержании достоинства супруги полковника — видимо, долго репетировал, так что слова сами рвались с языка. Впрочем, выволочка вышла без должного накала, скорее для проформы.

Несмотря на утренние три чашечки кофе, я дремала, уткнувшись носом в мягкий мех воротника. За окном проносились однообразные снега, беседа не клеилась. Никаких задушевных разговоров, лишь формальные: «Слушаюсь!» и «Да, господин полковник!» Петтера. Между ординарцем и нами будто выросла прозрачная стена. Напряженная спина, сжатые на руле руки, взгляд строго вперед, на дорогу… Бравый служака, да и только!

«Кажется, мальчик всерьез на меня разобиделся», — подумала я, уже окончательно проваливаясь в сон…

И словно в темной комнате вдруг распахнулась дверь, откуда хлынул яркий свет.

Берег моря — ласкового, теплого, игриво катящего барашки волн. Они разбиваются у ног, обдавая меня брызгами, и я смеюсь, хохочу во все горло, подставляя лицо солнцу. Подол платья давно вымок, но мне это не мешает, разве что идти неудобно. Подобрать его повыше — и бежать по мелководью, вдоль кромки воды, жадно глотая соленый воздух, напоенный ароматом тысяч цветов…

Утомилась я не скоро. Присела на нагретый солнцем валун, потерла разгоряченное лицо…

— Мама, пойдем отсюда! — вдруг раздался рядом тоненький детский голосок.

Похолодев, я стремительно обернулась, едва не свалившись со своего насеста.

— Фиалка, — прошептала неверяще.

— Да, мама, — серьезно кивнула кроха. За эти годы она ничуть не изменилась…

«Она не могла измениться — она умерла! — напомнила память. — Нет!»

И я рванулась вперед, прижимая к себе дочь, гладя шелковистые ее щечки, не замечая, как по моим щекам текут слезы. Слезы — это всего лишь капельки моря…

— Пойдем отсюда, мама! — вновь попросила Фиалка, когда я немного успокоилась.

— Зачем, маленькая? — переспросила я, прижимая дочь к себе еще крепче. Ведь там, далеко, она умерла!

— Надо идти, мамочка, — Фиалка смотрела на меня такими знакомыми синими глазами, что сердце щемило от узнавания, боли и отчаяния. — Тут нехорошее место!

— Почему нехорошее? — искренне удивилась я.

Вокруг прямо-таки пасторальный вид, как картинка из детской книжки.

Девочка попыталась вырваться из моих объятий.

— Пусти! — нетерпеливо попросила она. — Я покажу!

Высвободилась, взяла меня за руку, потянула за собой…

Шли мы не долго, минут десять, и вот за скалами открылся вид на удобную бухту, на берегах которой привольно раскинулся город. Очень знакомый город… Боги, милосердные боги! Да ведь это Ингойя! Но все вокруг этому противоречило: теплое море, ласковое солнце, — в северных широтах такого попросту не может быть! Как будто кто-то сделал аппликацию, аккуратно пришив город к совсем другому пейзажу.

— Мама, смотри! — потянула меня за рукав малышка, указывая куда-то в сторону.

Я послушно взглянула туда, присмотрелась… и похолодела. У самых деревьев громоздились драконьи скелеты: большой как бы обнимал маленький, в последний раз пытаясь защитить, сберечь, спасти. Наверное, мама до последнего не хотела оставить малыша…

В глазах защипало, я повернулась к Фиалке. Она потеребила локон у лица — рыжий, как мои собственные, — и серьезно указала пальчиком в другую сторону. Там беспорядочной кучей были свалены кости, слишком крупные для человеческих останков. Хель.

— Что… что… — шептали непослушные губы. — Почему?

— Эта сказка не настоящая! — серьезно объяснила моя дочь. И добавила не по-детски рассудительно, явно повторяя услышанное от меня: — На чужом горе своего счастья не построишь. Запомни, мамочка!

Серьёзное личико дочки вдруг стало таять, пейзаж подернулся туманом.

— Нет! — закричала я, прижимая ее к себе. Не хочу, боги, только не снова ее потерять!

«Мирра, Мирра, проснитесь!» — откуда-то вдруг донесся смутно знакомый голос. И там, далеко, кто-то хлестал меня по щекам, говорил что-то бессвязно, умолял…

Берег подернулся дымкой, посветлел, тая, как туман под солнцем…

— Нет! Нет! — кричала я, цепляясь за Фиалку, как за спасительный обломок доски в бушующем море…

И открыла глаза.

Надо мною склонились два встревоженных мужских лица. Впрочем, в глазах Ингольва тревога перемешалась с раздражением и нетерпением.

А вот Петтер выглядел всерьез обеспокоенным. Я вдруг заметила, как он осунулся, глаза покраснели…

— Зачем вы меня разбудили? — спросила горько.

Оказалось, что я возлежала прямо в сугробе, неподалеку — автомобиль с распахнутыми дверцами.